Мать приходила повидаться только раз в месяц.

Выглядела она, как всегда, восхитительно. Горделивая осанка, уложенные наверх волосы, строгое и одновременно нежное лицо с первыми морщинками. Туника наместницы на широких плечах, на высоком лбу – диадема с гранёным изумрудом.

В такие моменты даже её слуги и охрана оставались в саду.

Ахти обнял её за талию, уткнулся носом в ткань, расшитую узорами в виде зелёных гекконов, вдохнул родной запах.

– Мамочка! Это ты!

Она взъерошила его волосы, взяла за подбородок, заглянула в глаза:

– Твоя грива отросла…Ты учишься, стригунок?[4]

Он вяло кивнул.

– И тебе не нравится…

– Только военное дело и верховая езда.

Она вздохнула:

– Всё ясно. Пошёл по стопам отца. Лучше грубая сила, чем ум.

Ахти помотал головой, нахмурился:

– Наездник Халла говорит, чтобы мы всегда думали головой, прежде чем кого-то ударить.

Она хитро улыбнулась:

– Это я попросила Халла обучать тебя. Он хорош?

Ахти усердно закивал.

Мать зашуршала туникой, присела, хотя никакой необходимости в этом не было, так как он ростом был ей до груди, заглянула в глаза:

– Послушай, стригунок, ты уже взрослый. Поэтому поймёшь. Времена сейчас непростые. Зелёная Пирамида может отразить удар внешнего врага, но мы бессильны, если враг придёт из столицы.

– А такое может быть?

– Ходят тревожные слухи. – Она нервно облизала губы. – Но ты не бойся. Пока ты в школе, пока ты в твердыне, тебе ничего не угрожает…

– Я и не боюсь, – Ахти сложил руки на груди.

Она медленно поднялась, устало провела ладонями по лицу:

– Через пару дней я должна уехать. Мы не увидимся долго – может быть, три луны.

– Три луны?! – выпалил Ахти. – Почему?

Она молча коснулась его щеки, поджала губы. На её лбу чётче проступили морщинки. Глаза загорелись.

– Произнеси наш клич, – попросила она.

Он опустил голову, насупился.

– Ты его выучил?

– Олеме сиелло, мисса тули он! – угрюмо пробормотал Ахти.

– Хорошо, сынок. Теперь переведи с древнего.

– Мы там, где пожар, – ответил он, всё ещё не поднимая глаз.

– Знаешь, что это значит?

– Что мы все сгорим? – бросил он зло.

Мать наклонилась вперёд, поцеловала его в лоб:

– Это значит: мы не боимся беды и не оставим погибать тех, кто в опасности.

Она развернулась и быстро пошла вниз по лестнице.

Она уже почти скрылась за углом, когда он крикнул:

– Мама! Подожди! Что я могу сделать? Чем помочь?

Наместница остановилась, и её голос зазвучал строго, как на военных собраниях:

– Учись хорошо, Ахти. Нам нужны настоящие защитники. Разумные и сильные. Ты понял?

Он кивнул.

Но сколько ему ещё учиться? И при чём здесь школа?

Его заставляли есть суп из виноградных улиток, говорить на гессианском: «ложка», «скатерть» и «стул». Когда его палец указывал не на то созвездие на карте неба, волхв громко сопел и, до боли сжав руку мальчика, тыкал ею в нужную цепочку звёзд.

За неповиновение или проступок учеников ставили на горох или велели подставлять руки ладонями вверх, чтобы мудрейший бил по ним линейкой.

– Теперь урок усвоен? – спрашивал Кова отца, почёсывая сальную бороду, пахнущую чесноком и дымом.

Не усвоен! Ахти той же ночью сбежал, никому ничего не сказав. Не будет он, как другие мальчишки, сидеть в этом узилище и до боли в языке выговаривать чужие гессианские слова, напоминающие лязг металла! Не будет терпеть, как через слово его зовут «туполобиком»!

К тому же среди мальчишек и мудрейших пополз слух, что в столице зреет заговор, на Зелёную твердыню зарятся враги, а на наместницу в пути покушались.

Кто-то говорил – это произошло в ближайшей деревне, кто-то – у переправы. Одни утверждали, что она лечится от тяжёлой раны, другие – что кинжал лишь поцарапал ей щёку.

Ахти не выдержал. И сбежал.

Из школы вылезти ничего не стоило. Туда только попасть было сложно: родители должны были отдавать четверть своих доходов за время обучения. А выбраться наружу никому просто в голову не приходило. Большинство мальчиков, учившихся здесь, молились на мудрейших только за то, что каждый день ученикам давали горячую пищу и отдельную постель.

Покинуть Зелёную Пирамиду оказалось несколько сложнее: днём и ночью подступы к ней охранялись и всех въезжающих и выезжающих стража записывала и опрашивала.

Ахти вылез через «пяткину трещину» – узкий разлом в стене, через который они бегали в лес ещё детьми.

На дороге мальчик обернулся и посмотрел на знакомую громаду, тонущую в рассветном тумане. Зелёная Пирамида – постройка древних, ступенчатая массивная твердыня из болотного камня, на четверть своей вышины вросшая в землю. Даже теперь она была ещё достаточно высока, чтобы с её вершины увидеть Тихую Гавань и серебристую гладь Горького моря, а с обратной стороны – тёмную полоску елей Глухолесья. Но и это ерунда. В ясную погоду зоркий человек мог разглядеть поблёскивающие пики и купола Исполины. Стоит ли удивляться, что на вершине твердыни любили ночевать облака.

Только в деревне, стуча зубами от холода и прячась от банды местных подростков в чужом амбаре, Ахти понял, что совершил большую глупость. Во-первых, сбежавшего из школы ученика никогда не берут обратно. Во-вторых, местные жители рассказали, что наместница сюда не приезжала.

Всю ночь Ахти дрожал от холода. Едва ему удалось задремать, как жуткий утробный звук сотряс землю.

Затем он услышал испуганные голоса жителей деревни. Мальчик выбрался наружу и увидел в жидком утреннем свете, как крестьяне собирают свои пожитки, бросают дома и с онемевшими от страха лицами покидают деревню.

Солнце ещё не поднялось над верхушками ёлок, а мальчик уже бежал обратно к Пирамиде.

Не было слышно ни голосов многотысячной армии, ни ржания коней, ни бряцания оружия. Чего же так испугались люди?

Ворота, которые когда-то не смогли сломать ни кочевники, ни сам царь Кашалот, стояли распахнутыми. По земле клубился зеленоватый туман.

Но не раскрытые ворота ужаснули мальчика – северо-восточный угол твердыни рухнул, открыв широкий проход, похожий на огромную щербатую пасть.

Ахти заметался по пустым и узким улочкам Пирамиды. Долго ему не встречалось никого. Потом он увидел женщину, сидящую у колодца, с треснувшим кувшином у ног. Черпальщица не двигалась: то ли спала посреди площади, то ли была мертва – Ахти не стал проверять.

Ноги понесли его дальше по лабиринтам улочек, поднимающихся всё выше и выше. Вот сидит у дверей старик, подрабатывавший ловлей крыс; вот музыкант с флейтой и обезьянкой, обычно ночевавший на улицах; вот на ступеньках лежит соседский мальчик, разносивший на медном подносе свежий хлеб; вот старуха Кукканен, которая следила за садом судьи, – все как статуи в утреннем свете, недвижные и бледные. И никто не оборачивается на него.

А что, если обернётся? Ахти кинулся в первый попавшийся переулок, пробежал немного и узнал тропу, ведущую к школе. Он всё ещё оборачивался и смотрел по сторонам, потому и споткнулся обо что-то мягкое.

– Халла!

Первый всадник Зелёной Пирамиды сидел, прислонившись к стене полуразрушенной смотровой башни, сидел с обгоревшими ногами и колотой раной в груди. Он ещё дышал, тяжело, со свистом, и держал в окровавленной руке поводья. Его кобыла Фиксу стояла рядом. Время от времени она наклоняла морду к самому уху хозяина, обдавала его лицо тёплым паром и нетерпеливо фыркала. Её рыжая грива местами обгорела и закурчавилась. В воздухе висел тяжёлый запах палёного волоса.

Халла посмотрел на мальчика мутными глазами, нахмурился.

– Ментори, это я – Ахти! – прошептал мальчик.

– Ты-ы… – протянул всадник. – Что ты тут делаешь? Уходи!

– Кто вас ранил? Почему Пирамида пала? Я хочу знать.

– Хочешь знать… – Халла облизал сухие губы. – Уже неважно…

– Халла, пожалуйста! Я прошу вас!

Первый всадник поморщился, подбирая слова:

– Пирамида рухнула не сегодня. Черви точили её много лет. Не только Зелёную твердыню – всю империю. Правители Тауруса слишком высоко задирали носы. Им не было дела до червей. Но теперь всему придёт конец… Всему, кроме червей…

– Кто? – оборвал Ахти, чувствуя, что уже знает ответ.

– Они жили среди нас. Топили очаг, пользовались библиотекой, делили с нами трапезу и даже лечили больных.

– Волхвы? – прошептал мальчик, и глаза его затуманились.

Халла, наездник, кивнул:

– Йё, мальчик.

– Но они давали клятву! Служить нам, отказаться от всего.

Халла зло улыбнулся, из уголка рта вытекла струйка крови:

– Это глупая клятва. Никто не может отказаться от всего. Нашёлся тот, кто предложил им больше. Его имя Мероншох. Запомни его.

Мальчик зажмурился и повторил это имя несколько раз.

– Что случилось? – глухо спросил он.

– Пирамиду заполнил ядовитый туман. Спаслись только те, кто находился на вершине, но и их перебили предатели. Одна радость – многие из них отравились. Твоя мать…

Он замолчал. Ахти ждал, его сердце ухало, перед глазами плавали белые точки.

– Что? Что моя мать, Халла?!

Но всадник вместо ответа схватил мальчика за рукав, заставил согнуться.

– Вот, возьми это. – В руку Ахти лёг продолговатый предмет – футляр вроде тех, в которых тайные гонцы доносили особенно важные поручения. – Может, ещё не поздно спасти всех остальных. Передай командиру Бродяг. Они ещё зовут себя кулкури. Скачи на северо-восток к Горькому морю. Ориентир – созвездие Скорпиона.

Всадник вложил в другую руку мальчика поводья, крепко стиснул кулак:

– Фиксу теперь твоя. Следи за ней и не загони. Назад не оглядывайся. Как всё сделаешь, садись на любой корабль, который увезёт тебя подальше отсюда…

– Но я сын Зелёной Пирамиды, – заспорил мальчик. – Вы сами говорили. Мы там, где пожар! Мы спешим туда, где битва!

Халла задышал часто, как выловленный из реки окунь.

– Мир навсегда изменился. Лучше бы тебе родиться в другое время, Ахти…

Он сказал что-то ещё шёпотом – и умолк.

– А дальше что? – спросил Ахти.

Белое лицо первого всадника застыло, словно он не понял вопроса. Мальчик заглянул в серые глаза Халла и не увидел там ничего. Пустоту. Пожарище.

Он неловко отступил на шаг. Фиксу заржала, потянула на себя поводья. Ахти запрыгнул в седло, обернулся – может быть, ментори ещё что-то скажет? Но у разрушенной башни сидел кто-то другой – искалеченный мертвец в прожжённом ездовом кафтане. И у него не было ничего общего с подтянутым, строгим Халла, первым всадником Зелёной твердыни, которого привык видеть на уроках верховой езды мальчик.

Ахти скакал до поздней ночи, вытирал мокрым рукавом слёзы, которые всё бежали и бежали из глаз. Фиксу, не привыкшая к лёгкому седоку, двигалась в своём ритме, переходя то на шаг, то на рысь. Скорпион мерцал над тёмными ёлками, звал к себе. Мальчик не замечал ни голода, ни жажды, ни ноющей боли в ногах и пояснице. Не заметил он и как уснул.

А потом отвратительный скрежет снова заполнил ночь, будто твердь земную кто-то рвал на части. И пришло забытьё…