После дня у Лёши Аня ещё сильнее запуталась в себе. Рядом с ним она чувствовала себя красивой, почти спасённой от старого стыда за своё тело, но именно это почему-то не успокаивало, а делало её ещё опаснее для самой себя. Потому что вслед за красотой в ней всё громче поднималось другое желание — не светлое, не нежное, а тёмное, тяжёлое, то самое, которое каждый раз будил в ней Виктор.

Она поняла это на следующий же день в офисе, когда он почти не смотрел на неё. Лёша умел разжечь её одним сообщением, одним взглядом, одним прикосновением. Виктор делал хуже: он мог весь день говорить только о работе, ни разу не подойти близко, и всё равно к вечеру Анна уже чувствовала себя так, будто он держит её на коротком поводке одним молчанием.

Он вызвал её после шести. Коротко, без лишних слов, как всегда: «Зайдите ко мне перед уходом». Анна прочитала сообщение и сразу поняла, что не сможет не пойти. Не потому что он начальник. Потому что в глубине уже ждала именно этого.

В кабинет она вошла с ровным лицом, с папкой в руках и с тем внутренним напряжением, которое уже стало для неё почти привычным. Виктор стоял у окна, спиной к ней, в тёмной рубашке, без пиджака, с закатанными рукавами. Когда он обернулся, она сразу увидела по его лицу, что сегодня он не собирается быть мягким.

— Закрой дверь, — сказал он.

Анна закрыла. Потом поставила папку на стол и только тогда подняла глаза.

— Ты была у него, — произнёс Виктор спокойно.

Это был не вопрос. Она не стала врать, потому что почувствовала: сегодня ложь только унизит её сильнее.

— Да.

Он медленно кивнул, будто именно это и ожидал услышать. Потом подошёл ближе, остановился напротив и провёл по ней взглядом сверху вниз. Без торопливости, без пошлости, но так, что под этим взглядом кожа сразу становилась чувствительнее.

— И что он тебе дал? — спросил Виктор. — Нежность? Восхищение? Ощущение, что ты красивая?

Анна вздрогнула не от слов, а от точности. Её раздражало, как хорошо он умеет видеть то, чего она сама в себе боится.

— Почему тебя это волнует?

— Потому что после него ты всё равно пришла ко мне, — ответил он. — А это значит, что красоты тебе уже мало.

У неё пересохло во рту. В кабинете было тихо, за стеклом давно опустел коридор, лампа на столе давала тёплый низкий свет, и всё вокруг казалось слишком закрытым от мира. Виктор подошёл ещё ближе и коснулся её подбородка пальцами, заставляя поднять лицо.

— Скажи честно, Анна. Ты ведь уже поняла, зачем приходишь ко мне.

Она молчала. В горле стоял ком, но не от страха, а от того, что он снова собирался назвать вслух то, что она сама думала только шёпотом.

— Ты приходишь ко мне не за нежностью, — сказал Виктор ниже. — Ты приходишь, когда хочешь перестать быть хорошей.

Эти слова ударили в неё почти физически. С Лёшей она чувствовала себя женщиной, которую любят руками, губами, взглядом. С Виктором она чувствовала себя женщиной, которую видят глубже и темнее, чем ей самой хотелось бы.

— Это мерзко, — прошептала она.

— Нет, — спокойно ответил он. — Мерзко — это врать себе, что тебе этого не хочется.

Он провёл ладонью по её шее и задержал пальцы у самого основания, не сжимая, только давая почувствовать силу своей руки. От этого простого жеста у Анны сразу ослабели колени. В нём не было настоящей грубости, но было обещание власти, и именно это заставило её сердце ударить быстрее.

— Посмотри на меня, — сказал Виктор.

Она посмотрела.

— Ты хочешь, чтобы я вёл. Чтобы я не спрашивал каждые две секунды, не утешал тебя, не делал вид, будто ты ещё не перешла эту черту. Тебе нравится, когда тебя берут туда, куда самой страшно идти.

Анна дышала уже неровно. Её злило, что он так уверен в ней. Ещё сильнее злило, что он прав.

— Ты слишком много о себе понимаешь.

— Нет, — ответил Виктор. — Я слишком много понимаю о тебе.

Он поцеловал её резко, сразу лишая возможности уйти в спор. Не как в прошлые разы, не с его обычной тёмной выдержкой, а жёстче, требовательнее, как мужчина, который уже решил не давать ей привычных полутонов. Анна ответила ему почти сразу, потому что тело, как всегда, сдалось раньше гордости.

Виктор держал её крепко. Его ладонь на затылке, пальцы на талии, голос у самого уха — всё в нём говорило о контроле, и от этого у Анны внутри разливался тот самый жар, которого она стыдилась сильнее всего. Ей нравилось, что рядом с ним можно не притворяться равной, сильной, правильной. Нравилось, что он сильнее и не делает вид, будто это не важно.

— На колени, — сказал он тихо.

Она замерла только на секунду. Потом подчинилась.

Это движение было не про унижение и не про слабость. Это было про странное, тёмное облегчение. Как будто, опускаясь перед ним, она наконец переставала защищать ту часть себя, которая уже давно просила именно такой власти.

Виктор смотрел на неё сверху вниз долго, молча. Потом провёл рукой по её волосам, собрал их в кулак на затылке, не больно, но крепко, и от этого Анна едва слышно выдохнула. Он заметил этот звук и усмехнулся без радости.

— Вот. Теперь ты честная.

Она ненавидела его за это спокойствие. И за то, что именно в эту секунду чувствовала не стыд, а возбуждение.

То, что происходило дальше, было тяжёлым, густым и темнее всего, что у них было раньше. Виктор не давал ей уйти в романтику, не позволял прятаться за красивыми словами. Он подчинял её не болью, а точностью. Тем, как говорил с ней. Тем, как заставлял смотреть на него. Тем, как не давал ей отворачиваться от собственного желания.

Он посадил её на край стола, потом снова поставил на ноги, снова развернул к себе, будто хотел почувствовать, в какой именно позе её стыд становится самым сладким. Каждый его жест был властным, но не хаотичным. Он не терял голову. Он вёл её туда, где она уже не могла делать вид, что всё ещё контролирует себя.

— Скажи, что тебе это не нравится, — тихо произнёс он у её губ.

Анна закрыла глаза.

— Не могу.

— Почему?

Она судорожно вдохнула и всё-таки ответила:

— Потому что нравится.

Виктор кивнул так, будто именно этого признания ждал дольше всего. Потом его ладонь снова легла ей на шею, чуть крепче, чем раньше, только как знак. Напоминание. Кто сейчас ведёт, а кто идёт следом.

— Хорошая девочка, — сказал он неожиданно грубо. — Наконец-то не врёшь.

От этого у неё вспыхнуло всё внутри. Не от самой фразы, а от того, как чудовищно точно она попала в её тёмную потребность — не быть хорошей на самом деле, а услышать это от мужчины, который видит её грязные желания и не отворачивается от них.

Анна уже не спорила. Уже не просила смягчить. Не говорила «не надо» тем голосом, в котором сама же оставляла лазейку. Она позволяла ему вести себя всё жёстче, позволяла подчинять себя не только телом, но и словом, взглядом, интонацией. И именно это пугало сильнее всего.

С Лёшей она могла быть красивой и потерянной. С Виктором она становилась тёмной. Не хуже, не ниже, а просто другой — той женщиной, которой нравится, когда её желание обнажают без жалости.

Когда первая сильная волна прошла по ней, Анна зажмурилась и стиснула зубы так, что заболела челюсть. Слёзы выступили на глазах почти сразу. Виктор не дал ей спрятать лицо, поднял его за подбородок и заставил смотреть.

— Нет, — сказал он. — Ты сама этого хотела. Смотри.

И она смотрела. На него. На себя в отражении чёрного окна. На свою дрожь, на собственные губы, на слёзы, которые текли не от боли, а от слишком сильного, тёмного удовольствия. Именно в этот момент Анна впервые по-настоящему поняла, что её пугает не Виктор.

Её пугает то, что рядом с ним ей нравится быть не только желанной.

Ей нравится быть использованной его властью. Нравится быть в чём-то грязной, неприличной, выйти за ту грань, где женщина уже не только любит, страдает и сомневается, но ещё и хочет, чтобы её вели жёстко и безжалостно честно.

Вторая волна накрыла её ещё сильнее. Анна всхлипнула, потом ещё раз, а потом уже не удержала слёз. Тело дрожало так, будто она и правда вот-вот рассыплется. Виктор прижал её к себе, но не для утешения, а чтобы она не убежала из этого состояния слишком рано.

— Вот такая ты настоящая, — сказал он ей в висок. — Не верная жена, не хорошая девочка, не примерная сотрудница. А мокрая, тёмная, замужняя женщина, которой нравится, когда её берут всерьёз.

Эта грубость обожгла её. И именно она добила окончательно.

Анна заплакала уже открыто, без красивой сдержанности, с дрожью во всём теле, с ощущением, что внутри сорвалось что-то очень давнее. Она не знала, от чего эти слёзы сильнее — от удовольствия, от стыда или от страшного облегчения, что кто-то наконец назвал её желания такими, какие они есть.

Когда всё закончилось, Виктор не говорил ничего несколько минут. Он просто стоял рядом, давал ей прийти в себя, потом подал стакан воды и помог поправить платье. Этот простой, почти деловой жест после всего тёмного, что между ними было, почему-то оказался почти нежным.

Анна сидела на краю стола, не поднимая глаз.

— Ты ненавидишь меня? — спросила она глухо.

— Нет, — ответил он сразу. — Я просто не позволяю тебе обманывать саму себя.

Она усмехнулась сквозь слёзы.

— Это, по-твоему, лучше?

— Да, — спокойно сказал Виктор. — Потому что теперь ты хотя бы знаешь, кто ты, когда перестаёшь играть в хорошую.

Эти слова остались с ней даже тогда, когда она вышла из кабинета, спустилась в лифте и села в машину. В салоне было тепло, за окном тянулся вечерний город, а у неё всё ещё дрожали руки.