Выпускные экзамены – пора цветения. Белым бисером рассыпаются среди зелени бутончики вишен, смеются запахами яблони, радостные, как весёлые невесты, и салютует лету залпами фейерверков сирень. Залп за залпом запахи взрываются, выстреливаются, вбрасываются в мир, щекочут ноздри, входят в лёгкие, в кровь, во всё сущее – зверей, людей и птиц.

Птицы чувствуют запахи острее всего – они сидят на ветвях и избывают ароматы в свистах и трелях. Выпускникам школ приходится в это тревожное время сдавать экзамены: петь учёные песни, пересказывать сказки экзаменаторам.

Я приехал с юга. У нас уже отцвели яблони, а здесь ещё встречались белые лепестки на ветках вишен у высотного здания на Ленгорах. Перед приёмной комиссией факультета, куда я собрался подать документы, выстроилась длинная очередь. Какой-то парень в тельняшке выхватил меня за руку из очереди и отвёл в зал, где заполняли анкеты. Нам всем выдали по листочку с фотографией, по которому пускали на экзамен, – и испытания начались.

Самый сложный экзамен – письменная математика.

Тут дают пять задач, одна сложнее другой, и на их решение отводят четыре часа.

Самую простую задачку можно решить в пять минут, вторую по сложности – за десять, третью – за пятнадцать, четвёртую – за полчаса, и тогда на самую сложную пятую задачу оставалось времени три часа.

А можно было сделать наоборот: начать с самой сложной задачи и решать её все четыре часа – и не одолеть, и потому вообще не решить ни одной задачи.

Я знал, что надо начинать с простого, смог добраться до пятой задачи уже через час и мурыжил её спокойно три часа, так и не решив. В конце концов оказалось, что четыре задачки я решил правильно, и мне поставили оценку «четыре».

На устной математике молодой экзаменатор погонял меня по школьной программе, задал пару задачек и напоследок спросил определение предела. Я знал ответ наизусть и пробарабанил: «Для любого эн найдётся эпсилон…»

На все предыдущие вопросы я ответил верно, и от этого, последнего, зависела судьба: «четыре» означало почти наверняка провал, то есть меня не взяли бы в университет. Ведь конкурс был очень высокий: пять человек на одно место студента. Экзаменатор попросил повторить определение. Я продекламировал то же самое не задумываясь: «Для любого эн…» Тогда он сказал:

– Сядьте, пожалуйста, и напишите.

Я понял, что наступил очень важный момент… В мозгу, как в часовом механизме, выпала какая-то деталь, колёсико, что соединяло слова и мысли, и теперь слова бежали вхолостую, сами собой, как белые стихи.

Я посмотрел на слова как будто со стороны: в определении надо было переставить местами «эн» и «эпсилон»! Получалось не хуже по ритму и верно по смыслу.

Я протянул экзаменатору письменный ответ. Он поставил «пять».

Дальше было проще. Сочинение я написал по Маяковскому, на четыре балла, но на большее и не претендовал.

Последний экзамен – устную физику – принимали сразу двое: старичок и старушка. Билет я ответил бойко, а задачу решить не смог. Но к концу экзаменов я уже осмелел и стал доказывать, что задача поставлена неправильно. Экзаменаторы слушали меня, качая головами. В конце они задали какой-то пустяковый вопрос о подъёмной силе аэростата. Попросили отойти и посовещались о чём-то. Их вердикт я запомнил на всю жизнь: «Вы недостаточно хорошо знаете физику, но мы хотим, чтобы вы поступили в университет, и поэтому ставим вам оценку на балл выше».

Такое отношение я не забуду никогда – оно было не исключением, а правилом: лучшего приёма в незнакомом городе, в столице огромной страны, было невозможно представить. Создавалось ощущение, что все меня здесь ждали! И не только экзаменаторы – со мной заговаривали незнакомые люди, мне улыбались девушки, и с одной из них мы вместе попали под ласковый июльский дождь, а потом ехали рядом в автобусе и дрожали рядом под мокрой одеждой…

Я благополучно прошёл какой-то предел жизни и мог теперь декламировать, разгуливая по московским садам и паркам, стихи, которые знал назубок и которые мне не понадобились. Словно я сдавал экзамены всем этим липам, яблоням и вишням:

Яблони отцвели, образовались уже зелёные костяшки у вишен, но сумасшедше пахли липы.