Скажу «Таня» – и распахнётся что-то… Словно откроешь в хате ставни, отслоишь их от окон – и свет ворвётся в дом.
С Таней мы знакомы с детского садика. Ещё совсем мелкими карапетами ходили в одну группу. Но там я её не помню. А первое воспоминание – когда мы с папой гуляли в парке и вдруг я услышал пронзительный, яркий крик. Кто-то звал меня. Оказывается, это какая-то девчонка меня окликала. Что ей надо от меня?
Впервые меня так радостно звали: она махала рукой и даже пританцовывала, держась за руку своего папы. Мой отец сказал:
– Да это же Таня, Таня Грабовая, ты с ней вместе в садик ходил!
Да, ходили в детский сад, но стоит ли из-за этого так орать? Даже при всём снисхождении к девчонкам такая радость мне показалась неприличной. Хотя, что скрывать, было приятно…
– Это он стесняется, – сказал мой папа.
Осталось с тех пор острое и смешное воспоминание: жаркое лето, листва – сочная, с ярко-зелёным отливом, подставленная на пpocвeт солнечным лучам. Посредине аллеи стоит девчонка в зелёном сиянии и мне рукою машет.
«Грабовая» – мне казалась страшной её фамилия; в песне пели: «Любовь до гра-а-ба-вой доски…» Но папа объяснил, что граб – это дерево такое, редкое, диковинное, в наших местах не растёт…
С Таней мы попали в один класс. И проучились вместе десять лет. Но так ни разу толком и не поговорили. Я посматривал на неё с таким чувством… словно знал про неё какую-то тайну, – вспоминал, как она меня тогда в парке звала.
Таня расцветала. Большие ясные глаза её сияли карим цветом. На щеке, над губой, у неё была родинка – очень милая, какая-то родная. «Родинка» – смешное слово: будто бы родина, только маленькая… Таня стала отличной гимнасткой, она занимала первые места на соревнованиях в нашем городе. Правда, я так ни разу и не удосужился сходить на её выступление.
Я почему-то сразу зачислил Таню в категорию первоклассных девчонок – душевных, прекрасных, наделил её лучшими качествами – и потерял к ней всякий интерес. В старших классах у меня возникли важные задачи: олимпиады по математике, подготовка в институт… Потом я поступил в институт и на каникулах встречался с одноклассниками, видел Таню и даже как-то раз написал ей письмо. В ту встречу мы с ней почему-то заговорили о листьях на деревьях. И когда я нашёл стихотворение японского поэта о прожилках на листьях, о том, как он с детства любил эти прожилки рисовать, а теперь, в старости, с удивлением разглядывает их, – мне показалось, что Тане это будет интересно, и я ей эти стихи переписал… Потом я долго не приезжал домой, не видел её, только слышал, что она не выходит замуж, все предложения отклоняет.
А потом вышла и работает сейчас тренером по гимнастике, маленьких девочек учит в каком-то тихом городке.
Сейчас я почему-то часто о ней вспоминаю. Помню, как-то учительница нам сказала на классном часе: «А сейчас перед вами выступит чемпионка города по гимнастике Таня Грабовая…»
И выскочила из-за двери Таня в трико, и начала куролесить между рядами: ходить колесом, делать стойку на руках, а под конец уселась у доски на шпагат – с гордо отставленной головой. Осанка у неё всегда была прекрасной…
А когда закончила скакать, отдышалась и запела песню – громко, ясно, высоким голосом, обводя всех своими драгоценными глазами. Я подумал: «Таня – настоящая красавица!» И отвёл взгляд. Почему-то мне казалось, что это всё Таня делает специально для меня. Наверное, я страдал тогда манией величия – занимал призовые места на олимпиадах по математике. Теперь я знаю, что хорошие песни относятся очень лично к каждому:
…Хоть та земля теплей,
А Родина милей,
Милей – запомни, журавлёнок, это слово![3]
Таня. Так и осталась в моём детстве эта светлая тайна. Почему она кричала так радостно тогда, когда встретила нас с отцом в парке?