Папа пошёл в кассу, а мы с мамой сидим на чемоданах.

Папа нам сказал: «Только смотрите!»

И мы смотрим во все глаза. Сидим на скамейке, солнце палит нестерпимо, пахнет шпалами, мазутом, горелой сталью, тормозами – и, главное, конечно, опасностью.

Чужие руки, чужие глаза рыскают вокруг: быстрые, цепкие, они цепляются за наши чемоданы, и чемоданы начинают шевелиться, покачиваются, подпрыгивают, оживают…

Мы держим руки на чемоданах, их всего два: один большой, другой чуть меньше. Они очень прыткие, эти чемоданы, и, только руку уберёшь, могут ускакать. Поэтому мы и ноги на них кладём, поддерживаем норовистые чемоданы, словно это выводок пони и надо их держать, чтобы не удрали. А те, кто ходит мимо нас, кто машет цветными платьями, кто щурится на солнце и подманивает чемоданы взглядами, – это дрессировщики, укротители чемоданов. Они мелькают вокруг, мелькают – голова идёт кру́гом, и хочется глаза закрыть и уснуть, но этого как раз нельзя делать ни в коем случае. Потому что сонного спокойно переложат со скамейки на землю – и будешь обнимать урну с мусором вместо чемодана.

В наших чемоданах нет ничего такого, что бы заинтересовало опытных укротителей, но на них может покуситься какой-нибудь простофиля, которому как раз не хватает для счастья маминого платья, папиных штанов или моей матроски.

Надо следить за чемоданами, чтобы их не спёрли, не стянули, не стибрили, не умыкнули, не слямзили – в общем, не украли никаким способом…

Вон, например, дядька идёт – думаете, просто так? Он уже третий раз тут проходит и всё время на наши чемоданы зырит! Идёт налегке, словно прогуливается и не имеет никакого касательства к нашим чемоданам. А попробуй я отвернись, убери ногу с чемодана – дядька мигнёт, чемодан как прыгнет, с места сорвётся – за дядькой, только его и знали…

Мне хочется в туалет. Это очень опасно, потому что я на посту и нельзя отходить от чемоданов. Но очень хочется, и я решаю сдать вахту маме и отлучиться на минутку. Туалет в конце перрона, к нему ещё долго надо идти, пробираясь между людьми, баулами, мешками и чахлыми кустиками. Вот и он – домик в две двери, без окна, с облупившейся побелкой. Здесь надо быть очень осторожным, потому как спокойно могут грабануть: к стенке прижмут с ножиком и заставят вывернуть карманы… Но стои́т такая вонь, что сразу забываешь об опасности, потому что появляется резь в глазах и останавливается дыхание – невозможно же этим дышать, воздух в нос не набирается.

Тут я догадываюсь, что это специально подстроено, чтобы я упал в обморок, – меня схватят и утащат в подвал, а там завод, который людей перерабатывает в котлеты. Да, точно, Валька Малышева нам рассказывала, что такой завод раскрыли в Зверево. Есть такой и на станции Лихой, и в опасной Попасной – они есть на всех крупных станциях-узлах, где много людей проезжает. Тут людей спокойно можно красть – никто не заметит даже, как пропал пассажир, потому что из одного места он выехал, а в другое не попал – вот и ищи-свищи по всему пути…

Да, Валька поведала это тёмным вечером, мы сидели на лавочке, сбившись в кучу, и слушали про то, как один человек нашёл ноготь в котлете и милиция начала расследовать (из Москвы милиция, потому что вся местная тоже была в сговоре). Пришлось прислать самого высокого начальника, чтобы ему не хватило взятки, которую давали мылом из сваренных людей и мясом, что шло на котлеты. Он расследовал, что под землёй есть заводы: они перерабатывают человека в фарш, а кости – в муку, жир – в сало. Всё у них продумано, чтобы людей уничтожать и продавать в столовой. Но там испортилась машина, которая пальцы дробила в фарш, – и ногти полезли в котлеты…

Особенно, говорят, они ценят мясо маленьких мальчиков, и когда Валька об этом рассказывала, я пугался: было темно уже, деревья шатались от ветра и между ветками звёзды проглядывали. Деревья, как кисти рук, торчали из земли, а ветки – как огромные чёрные пальцы, которые шевелились, хотели до нас дотянуться…

Вот и я попал в человеколовилку. Сейчас свалюсь в обморок от этой вони – откроется специальная дверь в домике без окон, и меня туда утащат…

Выскакиваю из сортира, вдыхаю знакомый, родной запах горелой стали и шпал – слава богу, на этот раз жив остался! Бегу по перрону к маме – ууфф-фф, кажется, пронесло, всё в порядке!

Я догадался, что здесь всё подстроено, чтобы мужики ходили в кассу билеты компостировать, а в это время бабы оставались с детьми и чемоданами – так можно красть детей и чемоданы на выбор, кому что надо. А что такое «компостировать» и кто придумал это? Это какие-то дырки на билете ставить. Кому нужны эти дырки? Есть билет – значит, есть, зачем его ещё дырявить?

Это специально, чтобы народ извести, чтобы внимание отвлечь – и воровать, и грабить, и котлеты делать из людей, мыло варить…

Но вот возвращается счастливый папа: ему удалось поставить дырки на билетах; он засунул-таки билеты в окошко, хотя у кассы толкаются здоровенные дядьки, но он протиснулся, извернулся – и билеты продырявили. Настоящий герой!

Уже ничего не страшно, остаётся только подождать пару часов – и придёт наш поезд, мы в него влезем и поедем до следующей узловой станции, следующей пересадки, а там опять начнётся то же самое, всё сначала – надо будет снова компостировать билеты…

Но пока мы не будем об этом. Слава богу, всё благополучно миновало: никто на мыло не попал и целы наши чемоданы.