О том, что дядя Жора не его отец, Марик узнал два года назад, на собственном дне рождения, сразу после выноса кремового торта с восемью маленькими витыми свечками. Тогда изрядно подвыпивший физик дядя Петя Козырев, сосед по коммуналке, размахивая рюмкой с водкой, важно произнес:

– Тебе исполняется восемь лет, мальчик! Восемь… Знак бесконечности! В наш век космических спутников, электронов, позитронов, нейтрино и господства человека над атомом…

Марик понуро сидел, уткнувшись в чашку с грузинским чаем и слабо представляя все перечисленное соседом, кроме, конечно, спутников. Речь дяди Пети Козырева была длинной, пламенной, как на трибуне, в ней толкалось и теснилось, как в мальчиковом хоре, множество громоздких и большей частью одинаково непонятных слов. А закончилась она фразой, после которой взрослые за столом вмиг перестали жевать:

– …И вырасти тебе желаю похожим на Жорика, а не на папку твоего настоящего.

Дядь-Петина жена тетя Зоя ойкнула, потянула мужа за рукав, и он все-таки пролил водку на крахмальную скатерть.

В тот вечер мама, бабушка Неля и сам смущенный дядя Жора решили наконец поговорить с Мариком.

* * *

Нет, он в принципе хороший – этот дядя Жора Синицкий. В технике разбирается, голубятню сам построил, книг много читал – не сказать, чтоб все на свете, но те, которые в секретере и на полках уж точно… И маму любит, но все-таки не родной. Марик тормошил призрачные воспоминания, всплывающие в голове серыми рваными кляксами, и выуживал из детской памяти бородатое лицо в круглых очках, склонившееся над ним, и большие жесткие руки, вытаскивающие его, маленького, за подмышки из высокого деревянного стульчика. Папка?

Мама, отводя глаза, поведала Марику, что настоящий его отец, большой ученый-полярник и покоритель Севера, погиб, затертый холодными голубыми льдинами, как герой. А когда Марик подвел ее к огромной карте мира, загораживающей дырку на обоях в коридоре, мама, задрав голову, долго искала глазами на белой шапке Северного полюса приличествующую для гибели отца точку и наконец, поднявшись на цыпочки, ткнула пальцем в какую-то малозаметную запятую в Северном Ледовитом океане.

Рассказ бабушки Нели оказался куда более фантазийным. В нем переплетались не только льдины и «севера», пингвины и радиостанции, но и витиеватые шпионские сюжеты, враги, не оставляющие в покое Родину даже в мирное время. И конечно, чистое небо над головой, чем, собственно, советский народ во многом был обязан славному разведчику – отцу мальчика Марика.

Но, подведенная к карте как к немому свидетелю, она наклонилась, охнув и схватившись за поясницу, ткнула куда-то наугад в яичный белок Антарктики, и Марик сделал для себя вывод: обе они, и мама, и бабушка, ему врали.

Дядя Жора же вообще ничего не объяснял, был добр и ласков, и Марик за два прошедших года взрастил на него большую обиду – за то, что оказался не им. Не отцом.

Не называть его «папой» оказалось легко. Как будто отре́зало. Бабушка с мамой шептались на кухне: мальчик все-все понимает, не младенчик. И чем больше Марик делал равнодушный вид, тем больше они охали: переживает.

Сказать о себе, что он не переживал совсем, Марик все же не мог. Самые яркие моменты детства: карусели в парке Победы, рыбалка на Ладоге, покупка голубей на Кондратьевском рынке, поход с настоящими палатками в Карелию, чтение вслух и смех без удержу, даже самодельный деревянный самосвал – все было связано с этим… который не отец. Но в то же время сочными красками нарисовались совершенно очевидные факты, не замечаемые Мариком раньше: и то, как однажды дядя Жора сильно шлепнул его за кривлянье в трамвае, и как отказался купить эскимо, и как заставлял столько раз мыть пол в коридоре и полоскать противную тряпку в ведре с холодной водой. Ну понятно: со своим, родным, так бы ни за что не поступил. А с чужим ребенком – пожалуйста!

Нет, их отношения вовсе не испортились, но стали как будто нейтральными, не теплыми, но и не холодными – как чуть поостывший гороховый суп в тарелке – с того самого дня, следующего за болезненно-неловким объяснением, когда Марик впервые назвал его «дядей».

– Ты можешь продолжать называть меня папой, если хочешь, – склонившись над газетой, ответил ему дядя Жора.

– Но ведь будет нечестно! – выпалил Марик.

И тему эту дядя Жора больше не поднимал.

* * *

– Ты плакал, когда узнал, что он не твой папка? – спросила его как-то соседка Ниночка, семилетняя дочка дяди Пети Козырева.

И вроде два года уже прошло, а события того дня рождения в мельчайших деталях стояли перед глазами.

– Вот еще! – буркнул Марик. – Я всегда знал, что он не он.

– А твой настоящий папка где?

– Он скоро приедет. И заберет меня.

Ниночка удивленно заглянула Марику в глаза.

– Тебе что, с дядей Жорой плохо?

Да, да! Марику было плохо! Плохо оттого, что ему врали восемь лет, и сейчас тоже врут. Врут – он это нутром чувствовал. Его настоящий папка не погиб, а жив – правда жив, он на важном задании и однажды вернется, поднимет сына на руки, ткнется бородой в его щеку, и они уедут вместе далеко-далеко.

– Да, Нинка. Мне с ним плохо. Сама подумай: как с неродным отцом может быть хорошо?

Ниночка пожимала плечиками и гладила Марика по руке.

Они часто сидели в комнате у Синицких, пили чай с баранками, а потом Марик помогал Ниночке с правописанием. Ему нравилось заниматься с ней, зеленой первоклашкой. Она смотрела на него как на взрослого, авторитетного человека. Вообще как на человека. И уважала его. Марик это чувствовал и за кляксы сильно не журил.

– Я в космос полечу! – любил помечтать вслух Марик.

– Ты же не собака! – неизменно отвечала Ниночка, косясь на стенной плакат, где развеселые Белка со Стрелкой, высунув языки, мчались в звездную высь в серебряной ракете, оставляющей мощный нарисованный столб инверсионного следа.

Марик тоже таращился на плакат, мечтательно закатывая глаза.

– Все равно полечу, вот увидишь!

Ниночка кивала, и атласные бантики на ее крохотных пшеничных косичках пружинили в такт кивкам.

– Тебе уже десять. Ты большой – в собачью ракету не влезешь.

– Давай не отвлекайся, пиши!

– Я пишу… – бубнила Ниночка, старательно царапая перышком по тетрадке и пыхтя так, что, казалось, даже Белка и Стрелка с жалостью косились на нее из нарисованного космоса. «На-а-а-жи-и-им – волосяна-а-ая, на-а-а-жи-и-им – волосяна-а-ая!» Перо Ниночку не слушалось, скрипело, плевалось кляксами.

Девочка осторожно накрывала чернильное пятно промокашкой, виновато поглядывая на репетитора.

«Полечу, полечу! – твердил сам себе Марик. – И всем им покажу!»

Что именно и кому покажет, он представлял лишь в общих чертах, но одно было совершенно ясно: в числе «их» был призрачный настоящий папка, который почему-то так долго не приезжал.

И еще Марик иногда думал о том, что вот так живешь-живешь – и вдруг получается, что то, в чем ты абсолютно уверен на сто процентов, оказывается совсем другим, невзаправдашним. Вот человек, которого он всю жизнь называл папой, на самом деле чужой. А он, Марик, носит зачем-то его фамилию. Значит, он тоже не тот, за кого себя выдает? Терзать вопросами родных было бесполезно. Мама с бабушкой Нелей наотрез отказывались называть фамилию настоящего отца: одна ловко уходила от ответа, а вторая шептала о конспирации. А может, они тоже были не теми, кого из себя изображали? Может, у них имена другие? И может, мама не рожала Марика?

Мама заплакала, когда он спросил ее об этом, прижала кучерявую голову сына к своей груди и зачем-то по тысячному разу начала говорить, как она его любит. Ну, любит. И он ее тоже. Но вполне может оказаться, что она выкрала его из роддома. Или нянечки перепутали Марика с ее настоящим сыном, а она об этом не знает. А тот, настоящий сын, живет где-то под другой фамилией и другим именем и даже не догадывается, кто он на самом деле. И он конечно же лучше Марика – небось и отличник, и по физкультуре и пению у него тоже «пять», и когда люди в космос начнут летать, его-то уж непременно возьмут в ракету…

И это непередаваемое новое ощущение не давало Марику покоя. Как будто сидишь в театральном зале, в ТЮЗе например, на чужом месте, лучшем, чем то, что указано у тебя в билете, и ждешь с нетерпением, когда же погасят наконец свет. И спектакль давно уже должен начаться, а всё тянут. И ты искренне аплодируешь вместе с нетерпеливыми соседями: мол, начинайте скорее, заждались! И вздрагиваешь от каждого колыхания портьер у входных дверей, впускающих запоздалых зрителей, и сжимаешься, ловя боковым зрением человеческий силуэт, приближающийся к твоему ряду, и пульс свой ощущаешь где-то под горлом. И чувствуешь себя немножко вором и творишь заклинание: «Мимо! Проходи же мимо!» И стараешься вжаться в кресло, стать маленьким, невидимым. И радуешься, блаженно выдыхая, когда зритель идет к другому ряду. И все нервы на пределе… И какое же блаженное облегчение, настоящее, неподдельное счастье испытываешь, когда гасят свет и, шурша, начинает ползти в сторону пыльный занавес.

…Вот так же ощущал он себя в этом мире – как будто занимал чужое кресло в зале, лучшее, чем было ему уготовано, и вот-вот придет кто-то и сгонит.

* * *

В то утро, двенадцатого апреля, Марик прогулял школу.

Все началось из-за ерунды. Мама убежала из дома очень рано, еще затемно. И хотя парикмахерская, где она работала, открывалась в девять утра, была еще учеба на заочном в текстильном институте, отнимавшая маму у семьи в самые непредсказуемые моменты – то по библиотечным надобностям, то по фабричной практике. Марик в такие дни собирался в школу раза в два медленней.

– Позавтракать не успеешь! – беспокоилась бабушка Неля.

– Ну и пусть! Не хочу твою кашу! Каждое утро одно и то же!

– Да как же без кашки-то, Маричка… – неосторожно начала было бабушка.

Но Марик вскочил из-за стола и принялся шумно собирать тетрадки в портфель.

– Вот тут уже, не лезет! – Он резанул ребром ладони по горлу, наглядно показывая ватерлинию ненавистной каши.

Бабушка Неля разочарованно хлопнула крышкой по кастрюле.

– Вернись, извинись перед бабушкой и все доешь, – не поворачивая головы, спокойно произнес дядя Жора. – И на столе письменном прибери, мама за ним тоже занимается.

«Вот раскомандовался!» Марик раздраженно оглядел ворох альбомных листов, разбросанных вперемешку с тюбиками гуаши, кисточками, карандашами, упаковкой цветной фольги и прочим канцелярским хламом, возвышавшимся сугробом на письменном столе.

– У нас тимуровский сбор перед уроками, мне бежать надо!

Марик спешно натянул через голову школьную гимнастерку и щелкнул пряжкой ремня.

– У тебя плохо со слухом, сынок? – так же спокойно вымолвил дядя Жора.

Марик не ответил.

– В таком случае на голубятню сегодня не приходи! Мне глухие помощники не нужны.

Марик замер. Как раз сегодня он обещал ребятам из класса экскурсию, хотел показать новичка – черно-белого красавца турмана, которому сам дал кличку Спутник. И что он теперь скажет пацанам? Мол, отчим не разрешил? А они ему: мол, чего ты его слушаешь, он же не родной отец!

– После школы – домой. Без голубей.

– А что я ребятам скажу?

– Скажешь правду. Неряха ваш друг Синицкий. Бабушке нагрубил. И кашу не доел.

– Кашу?! – выкрикнул Марик, раздраженно стукнув кулаком по длинной деревянной линейке, торчащей из портфеля.

Та с хрустом разломилась.

– Нет, такой бесячий ты мне точно на голубятне не нужен. Птиц распугаешь, нервоз свой им передашь.

Марик фыркнул, подскочил к сохнущей на подоконнике стенгазете, которую рисовал накануне, сбросил на пол готовальню и английский словарь, прижимавшие углы.

Бабушка Неля вздрогнула от их грохота и испуганно посмотрела на дядю Жору.

– Я знал, что я тебе не нужен! – лез в бутылку Марик. – Всегда знал!

Свернув ватман в трубочку, он рванул к двери, но тут был схвачен за локоть тяжелой дядь-Жориной рукой.

– Ты и впрямь тугой на ухо, сынок. Я же сказал тебе: доешь, убери за собой стол и извинись перед бабушкой. Синицкие никогда хамами не были.

Марик выдернул руку, да с таким рывком, что чуть было не упал. Потом повернулся к бабушке Неле и театрально отвесил ей «мушкетерский» поклон:

– Извини, бабуль, плохого внука.

Зажав портфель под мышкой, он подлетел к двери и с силой толкнул ее коленом.

– А голубятни мне твоей не нужно! – крикнул Марик уже из коридора. – И голубей твоих! И сынком меня не зови, слышишь? И вообще мне от тебя ничего не надо, и фамилии твоей тоже! Пусть Синицкие не хамы… А я не Синицкий, сам знаешь!!!

Дверь за ним возмущенно хлопнула, словно рявкнула, обронив прикнопленный к косяку отрывной календарь, и, вторя ему, на пол посыпалась белесыми фантиками штукатурка со старого лепного потолка.

– Молочка бы хоть попил горяченького, совсем и не позавтракал! – крикнула вдогонку бабушка Неля, но дядя Жора посмотрел на нее так сурово, что она сразу затихла.

Родная квартира еще только пробуждалась ото сна.

Марик стоял в крохотном полуметровом простенке между двумя дверьми – входной и коридорной, вдыхал запах картошки в ящике возле самых ног, ковырял ногтем собачку замка и думал о том, что настоящий его отец никогда бы так с ним не поступил. Какая невероятная, невыносимая несправедливость – все, что произошло сегодня и вообще происходит с ним. Почему мамы нет дома и она не защитила его, родного сына, от неродного человека? Почему? Слеза защекотала веко, Марик утер ее рукавом, поставил портфель к ботинкам и сел на него, уткнувшись лбом в большой железный крюк, на который дверь запирали по ночам. Так сидел он в темноте, жалея себя самого и вслушиваясь в звуки просыпающейся квартиры: в шарканье ног в тапочках, позвякивание посуды и болтовню соседок на кухне, вжиканье дяди-Петиной бритвы о кожаный ремень, в легкую беготню собирающейся в школу Ниночки.

Горевал он в своей крохотной каморке до тех пор, пока не дождался «сигнала» – ора будильников и тупого грохота совсем рядом, в узкой комнате возле самого входа. Там жил сосед – первокурсник технологического института, румяный комсомолец Рома из Костромы, у которого в жизни не было никаких проблем (а уж таких, как у Марика, тем более), кроме одной: он никак не мог утром проснуться. У Ромы было целых три будильника. Один большой, еще довоенный, с черными стрелками-усами и алюминиевыми бубенчиками, каждый величиной с крышку от консервной банки. Второй – трофейный, доставшийся ему от воевавшего отца, в дубовом корпусе, с накладными рельефными цифрами из латуни, суровым профилем орла и надписью «Mouthe» в медном треугольнике на задней крышке. Третий дарила Роме на день рождения вся квартира – это был пузатый крепыш марки «Слава» с желтоватым циферблатом, красной секундной стрелкой и блестящей ручкой на башке, как у бабушкиного бидона. Но несмотря на три исправно выполнявших свою работу будильника, Рома по утрам проснуться не мог. Не выручало ни пустое ведро, куда он ставил кого-нибудь из трезвонящих чудищ для усиления звука, ни даже то, что он фактически спал на «Славином» циферблате, ухом на пупырчатых бубенцах. Вот ухо-то комсомольское как раз все слышало, но молодой спортивный организм, утомленный за день формулами, лекциями, факультативным баскетболом и дружескими студенческими посиделками, отказывался реагировать на утренние трели должным образом. И Рома снова засыпал сладким сном праведника. А соседей будить себя он никогда не просил – стеснялся.

И тот грохот, который слышал Марик, сидя в «междверье», был не чем иным, как последним аргументом в пользу победы человека над собственным сном: на первой ноте этого чудовищного перезвона Рома молниеносно скидывал с себя одеяло, перекатывался через край раскладушки – и бух на пол всеми спортивными костромскими килограммами. А пол холодный, у Ромы даже половика не водилось. И вот только так, лежа голышом на паркетных половицах, Рома и мог проснуться. А будильники – ерунда ленинградская.

По грохоту здорового Роминого тулова на паркет, неизменного, как залп пушки на Петропавловской крепости, все соседи понимали: уже совсем-совсем надо выбегать из дома, чтобы не опоздать, кому куда надо было.

– Я уже в ботиках! – раздался рядом в прихожей Ниночкин голосок, и Марик понял, что сейчас она откроет первую дверь и увидит его с позорными серыми дорожками от слёз на щеках.

Под возню Ниночкиных мамы и бабушки в коридоре – спешно целующих, подающих всегда забываемый мешок с физкультурой, завязывающих тесемки на шапочке – Марик толкнул входную дверь. И, уже оказавшись на лестнице, вдруг вспомнил, что портфель так и остался стоять в простенке, на ящике с картошкой.

«Ну и ладно! На тимуровский сбор все равно опоздал!» – подумал он и вздохнул тяжело-тяжело, как если бы кто и наблюдал за ним сверху, из космоса или заплеванного лестничного потолка, то и правда решил бы: переживает малец, ведь не прогульщик.

А ведь мог бы успеть, не поздно еще! Пусть не на сбор – на уроки. Но Марик уже не думал об этом, а, перескакивая через две ступени, мчался на улицу. На третьем этаже он залез на перила, лег животом на деревянный поручень и, дребезжа пуговицами пальто и пряжкой на ремне, гордо съехал вниз, к желтым почтовым ящикам, улыбающимся ему щербатыми прорезями.

…На улице было ветрено, холодно для середины весны, но день обещал быть солнечным, по-апрельски ярким. И через три недели наступит Первое мая, можно будет орать песни на демонстрации, махать трибунам флажками и протыкать гвоздем шарики у девчонок. И летние каникулы уже очень скоро!

Марик бродил по улицам и переулкам, от Фонтанки до канала Грибоедова и оттуда к Крюкову каналу, переходя через все встречающиеся мосты и мостики, заглядывал в витрины магазинов, строил гримаски бегониям, таращащим глазницы цветков в не мытые с зимы стекла, насвистывал подряд все песни, какие знал. И как-то даже один раз подумал, что жить хорошо.

В кармане пальтишка бренчала мелочь – трешки и двушки, пальцы перебирали их, подсчитывая. За подкладкой еще было спрятано пятнадцать копеек. А это что значит? Значит, можно днем сходить в «Рекорд» на «Фанфана». И хотя он с друзьями уже смотрел его раз пятнадцать, наверное, но именно сегодняшний шестнадцатый раз наверняка окажется самым интересным.

Марик засмеялся от этой мысли – как хорошо, и день хороший, несмотря на стычку с дядей Жорой, и люди вокруг светлые, весенние, и такое невыносимое предчувствие чего-то большого, радостного, праздничного завладело им, что он даже крикнул голубям: «Я в космос лечу!» – и пустился вскачь по Лермонтовскому проспекту, растопырив руки в стороны и пугая интеллигентных старушек в старомодных шляпках.

Грузовичок, обогнавший его и притормозивший у булочной на углу, распахнул дверцы, и мужчины в ватниках и тряпочных рукавицах принялись выгружать деревянные ящики. Закружился, затанцевал в воздухе невероятный запах теплого хлеба, и можно было забыть обо всем на свете, даже о космосе.

Марик постоял, наблюдая за рабочими, и смело шагнул в пахнущий свежими булками магазинчик. На разинутых лоточных челюстях лежали бочком друг к дружке кирпичики черного хлеба за четырнадцать копеек, и белые батоны за пятнадцать – с желто-оранжевыми прорезями на спинках, словно они были рыбами и это след от плавников, и любимые булочки за семь, и даже дорогущий «Саратовский» калач за пятьдесят пять. Марик смотрел на продавщицу, круглую, сдобную, бело-розового цвета, саму похожую на булочку в сахарной пудре, и никак не мог отвести глаз от ее красоты.

– Что тебе, мальчик? – спросила «богиня», подперев подбородок зефирной рукой и подмигнув ему.

Марик пощупал в кармане монетки и завороженно произнес:

– Баранка с маком сколько стоит?

Булочница нагнулась к витринке, навалившись телом на прилавок, и Марик даже дыхание затаил.

– Так вот же ценник рядом с тобой!

И он тоже нагнулся, отделяемый от продавщицы выгнутым стеклом, за которым чего только не было: и сушки, и бублики, и любимые Ниночкины сайки.

– Как тебя зовут? – кокетливо спросила продавщица.

– Марик, – ответил он, заплывая пунцовой краской.

Булочница улыбнулась во весь рот, обнажив ровный ряд фаянсово-белых зубов.

– Марик? Марк, значит?

– Нет, Марлен.

– Прямо как актрису из трофейного фильма. – Она лукаво посмотрела на него из-за густо накрашенных ресниц.

– И совсем нет! – возмутился Марик. – Марлен – это «Маркс» и «Ленин»! Меня так бабушка назвала!

Он хотел было объяснить, как почетно носить такое необычное имя, но тут послышался хрип, всхлёп и рыканье, будто кто-то над головой громко прокашлялся. Все покупатели разом повернули головы к черной мисочке радио, висевшей на стене над полкой с жалобной книгой.

То, что услышал Марик, сразу и не поместилось в голове. Осело где-то на уровне темени, поплескалось там и ухнуло в диафрагму, разом вытеснив все прочие мысли, события дня, планы и другой ненужный теперь хлам. Да и какие планы, когда такое произошло!

«Говорит Москва! Говорит Москва!»

От этих громких слов стало страшно, и продавщица зажала кулаком брошь на фартуке.

«Работают все радиостанции Советского Союза».

В булочной наступила невероятная тишина, все, как один, затаили дыхание.

«Передаем сообщение ТАСС».

Марик судорожно пытался сообразить, сколько минут бежать до дома, ведь бабушка рассказывала, что войну объявили точно так же, по радио…

«Сегодня, двенадцатого апреля тысяча девятьсот шестьдесят первого года, выведен на орбиту вокруг Земли… Мир рукоплещет Юрию Гагарину… Великая победа разума и труда…»

От торжественности момента защипало горло, прежде чем смысл слов проник в мозг и соткался в осознанную картинку.

«Капитан первого звездолета – гражданин Советского Союза!»

И вот тут Марик понял, что звук идет не только из крохотного радио – он льется из уличных громкоговорителей, и изо всех окон, и даже с неба.

Покупатели зашумели, волной перекатывая возгласы от прилавка к входным дверям. Продавщица так и застыла с зажатой в одной руке брошкой, а в другой держа в бумажке баранку с маком.

– Что, что произошло? – обернулся Марик к стоящему рядом высокому военному.

– Человек в космосе! – закричал он, снимая шапку.

– ЧЕЛОВЕК В КОСМОСЕ! – орали с улицы.

Марик выглянул в окно. Прохожие обнимали друг дружку, машины все разом принялись гудеть, трамвай остановился вне остановки и выпустил на улицу ликующих пассажиров.

– Человек в космосе! – завороженно произнесла «богиня»-булочница и откусила баранку.

– Как же так?.. – полушепотом произнес Марик, обращаясь то ли к ней, то ли к толпе. – Как же так?!

В глазах его застыли слезы.

– Как же так?! Меня… Меня не дождались!

Марик выбежал на улицу, и его как будто закружил вихрь: радостные люди (и откуда только они взялись в середине рабочего дня!), дворовые коты, собаки на поводках – всё кружилось единым организмом, ликовало, смеялось.

– Как же так?! – убегая от булочной прочь, шептал себе под нос Марик. – Не подождали, пока я вырасту! Совсем чуть-чуть не дождались!

Он бежал навстречу колкому ветру с Фонтанки, вдоль по Лермонтовскому проспекту, мимо кинотеатра «Рекорд» с афишей «Фанфана-тюльпана», мимо мороженицы, где мама покупала ему пломбир с сиропом в пухлой вазочке, через Египетский мост, мимо бани и дальше, уже не разбирая дороги, через пустырь с сараями и голубятнями. Прочь, прочь! И только у Обводного Марик остановился, навалился на гранитный парапет и, вглядываясь в темную мглу канала, заревел уже в голос.

* * *

Ниночка мерила кухню широкими шагами, от плиты к плите по коричневым выкрашенным доскам, и взахлеб рассказывала, как вся школа стояла на ушах после объявления по радио и как учительница отпустила их пораньше домой «осмыслить событие».

– Да-да! Именно стояла на своих больших ушах! – Ниночка растопырила пальчики у висков, показывая, какие у школы уши.

Трагедию Марика не способен был понять никто. Он даже и не пытался никому объяснить. Не дождались! Не дождались! Не дождались! Пусть бы еще собаки полетали или кошки! А он бы вырос и сменил их всех!

На кухне было светло и пахло бабушкиными ватрушками, состряпанными в немалом количестве с учетом вечно голодного Ромы, и Марик подумал, что сегодня, наверное, самый страшный день. День, когда разбились заветные мечты.

– Так и хорошо, что не ты первый, – вдруг заявила Ниночка. – Он разведает там, что к чему, а потом ты уже за ним.

Она смотрела огромными серыми глазами и кивала, как целлулоидная кукла-неваляшка.

– Кто – он? – не сразу понял Марик.

– Ну он. Юрий Гагарин.

– А-а-а-а!

– Ты вырастешь и с ним можешь вдвоем за компанию…

– Это только вы, девчонки, вдвоем за компанию в туалет бегаете. А в космос так не получится! – хмыкнул Марик.

– Почему не получится? Стрелка же полетела за компанию с Белкой… Или Белка со Стрелкой…

– Так то ж собаки!

– Да какая разница!

Марик улыбнулся: Ниночкина рассудительность иногда его поражала. И правда, полететь в космос вместе с таким человеком, как Гагарин, было бы здо́рово!

– А что ты утром с дядей Жорой ругался? Я через стенку все слышала.

Марик вспомнил утреннюю сцену, и сразу испортилось настроение.

– Да он…

И тут вдруг Марик все понял.

– Нин, хочешь тайну расскажу?

– Конечно, конечно, хочу!

Ниночка взгромоздилась на табурет с ногами и замерла, ожидая услышать нечто колоссальное, и искренне была в восторге от того, что сосед Марик, такой серьезный, взрослый, правильный, доверит ей, первоклашке, тайну. И если будет надо, она, несомненно, по-настоящему умрет, как Мальчиш-Кибальчиш, но не откроет этой тайны врагам.

– Ты знаешь, кто такой Юрий Гагарин? – шепотом спросил он.

– Первый человек в космосе, – также шепотом ответила Ниночка.

– А еще кто он?

– Кто? – Она задумалась на секунду. – По радио сказали: майор…

Марик огляделся по сторонам, не подслушивают ли их.

– А еще он мой папка!

Ниночка выпрямилась на табуретке.

– А дядя Жора?

– Я говорю: настоящий папка. Просто раньше я не мог тебе об этом сказать. Понимаешь, секрет… Его тайно готовили к полету, никто не должен был знать…

Ниночка нахмурилась.

– Он поэтому бросил тебя?

– Да не бросил! – Марик стукнул кулаком по столу. – Космонавты все засекречены. Нельзя было. Военная тайна, понимаешь!

Ниночка закивала, быстро хлопая ресницами.

– А он теперь… После космоса… Прилетит к тебе?

– Конечно! Вот увидишь!

– На космическом корабле «Восток»?

Марик задумался. Вот было бы здо́рово, если бы Юрий Гагарин и правда прилетел бы к его школе, к самому крыльцу, как раз по окончании пятого урока, открыл бы дверцу ракеты, отстегнул шлем от скафандра и сказал: «Ну, Марик, я за тобой». И все ребята бы ахнули. А он, Марик, им небрежно бы кинул: «Я, пацаны, наверное, не успею стенгазету дорисовать. Мне к космосу готовиться надо». И все бы закивали. Потому что, как написано на плакате перед актовым залом: слава, мол, рабочим династиям, и, мол, ты, пионер, будь достойной сменой… У Павлика Гриценко все в семье – и дед, и отец, и старший брат – на Кировском заводе работают. У Машки Лабутиной – на «Красном треугольнике». У Файки Дудкиной все взрослое семейство – зубные врачи, Файка вырастет и тоже зубы драть будет. А ему, Марику Синицкому, в космонавты надо. По наследственной линии. Фамилию вот только сменить бы…

– А можно я всем нашим об этом расскажу? – восторженно прошептала Ниночка.

Марик выдержал многозначительную паузу, будто взвешивал решение, и важно кивнул:

– Теперь уже можно.

* * *

На следующий день после школы, едва досидев до конца уроков, Марик со всех ног побежал в паспортный стол. Высокая остроносая паспортистка тетя Лариса, живущая, кстати, в их доме этажом ниже, аккурат под Роминой комнатой, и периодически выяснявшая со студентом отношения по поводу его утреннего буха с раскладушки, скучно посмотрела через прорезь окна на Марика и с зевком произнесла:

– Фамилию сменить можно. Надо заявление от родителей с обоснованием и характеристику с места работы… Да куда ты побежал? Это еще не всё. Кому я рассказываю?

…Марик уже не слушал, ноги сами несли его домой. У мамы сегодня выходной в этой ее парикмахерской и занятий в институте нет. Если, конечно, к ней не пришла, как говорит бабушка, «халтура на дом».

Но «халтура» к маме пришла. Дородная женщина, у которой подбородок начинался от нижней губы и, самотеком переходя в шею-трубу, пропадал в вырезе на лавсановой кофте, сидела в кресле отчима, и мама старательно делала ей начес на голове. Марик едва выждал, когда волосы «халтуры» лягут в аккуратный каравай, и, оставшись с мамой вдвоем, сбивчиво выложил свою идею.

– И как тебе в голову такое пришло?! – возмутилась мама. – Ты – Синицкий, и никаких Гагариных в нашем роду не было и быть не может!

Бабушка Неля тоже его не одобрила. Поглядывая на маленький портрет Ленина, с которым она не расставалась ни в эвакуации, ни в довоенных геологических экспедициях, она ласково пожурила внука: зачем, мол, вранье, Родине нужны любые фамилии.

Не найдя поддержки родных, Марик дождался вечера, когда все соседи придут с работы, и вышел на коммунальную кухню.

– Сомнения есть, – уплетая макароны, сказал Рома. – Ты внешне на Гагарина не очень похож. У тебя вон волосы кучерявые.

– Ну и что! – с жаром вступилась за Марика Ниночка. – Володя Ульянов в детстве тоже кудрявым был. Не веришь – посмотри на мой октябрятский значок! А вырос – и никаких кудрей!

– Аргумент! – пробасил Рома, оглядывая Марика. – Только все равно, чем докажешь?

Марик набрал воздуха в рот и чуть было не поперхнулся от возмущения. За прошедшие сутки он сам настолько поверил в гагаринское отцовство, что переубедить его, наверное, не смог бы и сам Гагарин.

– Зов крови, – процедил он сквозь зубы и волчонком зыркнул на Рому.

– Слушай, дружок. Юрию Алексеевичу сейчас двадцать семь, по радио сказали. А тебе десять. Что ж, он тебя в семнадцать лет родил, что ли?

– Какой ты глупый, а еще студент! – снова возмутилась Ниночка. – Его ж не Гагарин – его мама Лида рожала.

Рома захохотал.

– Ну а что у нас мама Лида говорит? Помнит она сама-то?

В этом пункте красивая теория Марика, конечно, давала большую течь. Мама-то, безусловно, должна помнить отца, но ведь сама говорила: ни документов от него не осталось, ни фотографий. А вдруг он, папка, был настолько засекреченным, что и внешность специально изменял для конспирации?

В кухню вошел дядя Петя с паяльником. Ниночка заулыбалась отцу, и Марик с грустью отметил, что вот Козыревы – одно лицо. Так же оба морщат носы, когда смеются, так же хмыкают, выпятив губу, так же щурят абсолютно одинаковые серые глаза. И у обоих – жиденькие светлые волосики на голове, как будто смотанные с одной и той же катушки из галантереи. Он снова взглянул на разворот «Ленинградской правды» с портретом Гагарина на всю страницу и, вздохнув, согласился, что Рома прав: не похож Марик Синицкий на первого космонавта.

– Ты, Марлен, жидовчик, – закуривая папиросу из пачки «Казбека», сказал дядя Петя. – А Гагарин – русский. Его, может, из-за пятого пункта в космос и пустили. Думаешь, у них анкет там нет? – И показал пальцем на потолок.

О том, что в космосе есть анкеты, Марик как-то не думал. Вспомнился бабушкин полушепот, когда она рассказывала о деде Самуиле и о том, что анкета почему-то их «приговор». И то, что дядя Жора положение их семьи своей фамилией никак не исправил, а только «усугубил». Но Марик всех этих недомолвок не понимал, лишь только чутье подсказывало, что дядя Петя Козырев, хоть и тянет на гада, знает про всё это намного больше.

– Ну и пусть! – закричал он прямо в лицо оторопевшим соседям. – Ну и пусть, что русский! Вы ничего не понимаете! Вы не видели моего настоящего папку, а спорите со мной! Мне-то лучше знать! И наплевать, что вы все не верите, а вот увидите! Увидите!

К позднему вечеру у него поднялась высокая температура, и бабушка Неля ахала и кляла на чем свет дядю Петю Козырева, что довел ребенка. А мама, гладя сына по голове, тихо возражала ей: мол, что поделаешь, но ведь прав сосед, что ни говори. И не знала, как выбить дурь из головы сына. Дядя Жора ходил мрачный, и когда бабушка воззвала к нему: «Георгий, ну хоть ты скажи что-нибудь!» – устало вымолвил: «Не вмешивайтесь. Мужчина растет. Пусть сам разбирается, что к чему».

* * *

Спустя несколько дней температура спала, и Марик пошел в школу. Его встретил огромный портрет Гагарина, закрывавший два этажа на фасаде, и красные флаги, торчащие отовсюду, куда их только можно было воткнуть. Новость о том, что у него нашелся настоящий отец, да не кто-нибудь, а первый космонавт, ни одна живая школьная душа всерьез не восприняла. Даже дворовые друзья Марика – рыжие близнецы Борька с Колькой Барашковы, у которых не было ни отца, ни отчима и даже не предвиделось, – почти хором заявили:

– Ты здо́рово придумал! А давайте так играть!

Марик пожал плечами. Какие уж тут игры?

– У нас папкой будет Чапаев! – крикнул Борька.

– Нет, Ворошилов! Наш папка – Ворошилов! – стукнул брата по голове портфелем Колька.

– Ну мы же договорились, что Чапай! – не унимался Борька.

– Нет, мы договорились про Ворошилова!

Братья подрались. Марик нехотя разнял их и, держа обоих за воротнички, вынес вердикт:

– У тебя, Борь, отец будет Чапаевым, а у тебя, Коль, – Ворошиловым.

Братья сразу согласились и обнялись.

«Дураки, – подумал Марик. – Одинаковые дураки!»

И только Ниночка верила ему безгранично.

– А ты письмо ему напиши!

Марик подумал, поглядел на старый плакат с Белкой и Стрелкой и вытащил из ящика стола лист бумаги и чернила.

Письмо он переписывал раз пять. И наконец, когда точка была поставлена, позвал Ниночку и зачитал ей весь текст. В нем была и гордость за то, что советский летчик первым полетел в космос, и восторг в адрес конструкторов ракет, и страстная мечта стать космонавтом – ладно, пусть не первым, но вторым-то уж точно. И огромная детская боль от того, что вот он, Марик, вынужден жить под чужой фамилией, а на самом деле он тоже Гагарин. Да, пусть у него кудряшки, но у них глаза похожи, и подбородок, и брови, и даже уши! И раз уж полет в космос свершился – уже можно признать правду!!!

Марик поставил три восклицательных знака, вложил свою школьную фотокарточку в конверт и в строке «Кому» написал:

СССР, БАЙКОНУР, ЮРИЮ ГАГАРИНУ.

Подумал и внизу, в строчке «От кого», жирно нацарапал:

ОТ СЫНА.

Затем провел языком по сладковатой желтой полоске, заклеил конверт и отдал Ниночке.

– Сбегаешь опустишь? Только не в уличный ящик, а прямо на почте, чтобы наверняка дошло.

Ниночка кивнула и, трепеща от волнения и благодарности Марику за такое ответственное задание, помчалась на угол Лермонтовского проспекта и 8-й Красноармейской, в пахнущее тайной и сургучом районное почтовое отделение.

Там, уже почти опустив конверт в большой красный ящик с советским гербом, она вдруг остановилась, отдернула руку с письмом и подошла к столу, исчирканному синими кляксами. Долго грызя кончик казенного пера, она наконец окунула ручку в чернильницу и старательно вывела на обратной стороне конверта, дублируя каждую букву жестикуляцией губ:

«Дядя Юра, приезжай поскорей. Марик тебя очень ждет».

Подумала немного и приписала адрес.

Старательно промокнув каракульки большим синебрюхим клякспапиром, Ниночка опустила конверт в ящик и со всех ног побежала домой.

* * *

Май влился в город запахом балтийской корюшки, красными первомайскими перетяжками на улицах, праздничной музыкой из громкоговорителей и мучительными для Марика насмешками дворовой детворы, которая при каждом удобном случае требовала от него доказательств гагаринского отцовства.

Марик гордо поднимал к небу нос и мрачно цедил сквозь зубы:

– Ничего вы не понимаете, дураки!

«Дураки» же один раз его даже легонько поколотили.

«Не страшно, – думал, глотая слезы, Марик. – За папку. А значит, не больно».

Дома же тщательно скрывал произошедшее от родных.

– Вот тебе раз! – причитала бабушка Неля. – И надо же так неудачно в школе о колонну удариться! Какой ты, Маричка, неуклюжий!

Было теплое солнечное воскресенье, мама кипятила белье на кухне, бабушка ворожила над тестом для хвороста, а дядя Жора сидел во дворе на стареньком табурете и выпиливал лобзиком из доски жердь-присаду для голубятни. Марик стоял рядом в большой луже от вчерашнего дождика и мрачно наблюдал, как перекатываются блинчиками капли на его новеньких резиновых сапогах.

Близнецы Барашковы, одинаковые, как два рыжих подосиновика, вбежали во двор и заорали вразнобой:

– Ма-а-арик! Дё-ом в футбо-ол игра-ать!

Марик помотал головой.

– Дё-ом с нами! В ворота встанешь!

Марик замер на мгновение, но потом отвернулся от братьев, вновь сосредоточившись на луже.

– Не пойду!

Барашковы еще погорланили, пытаясь уговорить его, но потом синхронно махнули руками и убежали.

– Сходил бы, сынок. Футбол – правильное дело, – сказал дядя Жора.

– Да ну их! Там эти… Опять дразнить будут.

– А ты им накостыляй!

Марик удивленно поднял на дядю Жору глаза. Такого он от интеллигентного отчима еще не слышал.

– Накостылять?

– Что ты так смотришь на меня? Врежь им, тогда от тебя отстанут. Даже уважать начнут. Ты же не вор, не шпион, не дезертир. За что тебя бить? И почему, скажи на милость, ты ребятам что-то должен доказывать? Пусть они предоставят тебе доказательства, что Гагарин не твой отец.

Марик вышел из лужи, изумленно открыв рот. А ведь точно! Пусть они, его дворовые недруги, потрудятся еще доказать, что Гагарин к нему отношения не имеет!

– Ты умный, дядь Жора…

– Но все равно, сынок, драться ты должен уметь.

Он отложил доску и инструмент, пошел в дом и через минуту вернулся с замусоленной желтенькой брошюрой, на которой размашисто было написано: «Самоучитель по самообороне».

– Вот. На работе в библиотеке взял.

Марик вспомнил конструкторское бюро, куда отчим однажды приводил его, серьезных бородатых дядь-Жориных коллег, попробовал представить библиотеку и чуть не засмеялся – так нелепо смотрелась бы эта брошюрка среди толстых пособий по математике и черчению.

– Будем вместе заниматься, сынок. – Дядя Жора нацепил очки и открыл первую страницу.

Марик увидел изображение красноармейца в штанах и гимнастерке, вставшего в боевую стойку, – ноги нарисованы разные (видимо, по логике художника предполагалось, что одна чуть впереди, другая сзади), руки (тоже разные) согнуты, увесистые кулаки закрывают нос. Сверху на рисунке виднелись подтеки от фиолетового библиотечного штампа и чьи-то карандашные приписки. На другой странице под надписью «Рис. 2» был тот же солдатик, но уже враскоряку и с вытянутой вперед правой рукой.

– Вот так, по-моему… – Дядя Жора попробовал повторить стойку красноармейца на первом рисунке.

Получилось не совсем похоже. Даже карикатурно, как в журнале «Крокодил». Худенький очкастый дядя Жора в клетчатой рубашке с закатанными рукавами и в пузырящихся на коленках трениках выглядел настолько по-домашнему нелепо, что Марик, враз позабыв все скопившиеся обиды на отчима, засмеялся и тоже согнул руки в локтях.

* * *

Близились летние каникулы, и настроение было совсем несерьезное. Учиться хотелось меньше всего, мальчишки едва досиживали до конца уроков. Шумной гурьбой, размахивая руками и горланя, как галчата-подлётки, слетались они на школьный двор гонять мяч. Марика никто больше не задирал. Дворовая ребятня, подглядев, как он каждый день упорно тренируется с отчимом, невольно его зауважала. Марик же с дядей Жорой проштудировали уже половину самоучителя, и в помощь их импровизированной борьбе пошел разнообразный габаритный хлам: шаткий стул, на котором удобно отрабатывать подсечку, подобранная у овощного магазина благоухающая деревянная бочка из-под соленых огурцов и старое колесо от грузовика.

Когда же в один воскресный день к тренировке присоединился с трудом проснувшийся здоровяк Рома, дела пошли куда лучше: тот минут за десять научил своих соседей нехитрому приему – сжать кулак и просто махануть им в челюсть. Свободных для опытов челюстей Синицкие не нашли, но Рома благородно разрешил экспериментировать на его физиономии. Результат Марика впечатлил – а он-то никогда и не пробовал вот так запросто взять да и вмазать кому-нибудь в подбородок безо всяких предварительных стоек, поз, махов руками и карикатурно-зверских гримас на лице!

– И еще очень важно баланс держать, – оторвавшись от умной книжки, философски изрек дядя Жора.

– Это как? – не понял Марик.

– На ногах надо уметь устоять. Не падать. И чтобы голова не кружилась от резких движений.

– В космосе тоже надо, чтоб голова не кружилась!

– Тогда будем тренироваться. Поехали!

Дядя Жора взял Марика за руки крепким хватом, и они закружились. Быстро-быстро проносились перед глазами сизые водосточные трубы, блики на вымытых окнах, белый хло́пок облаков, и казалось, что контур крыш их родного двора-колодца вдруг перестал напоминать рваный квадрат, а превратился в самый настоящий круг.

– Я в ко-о-о-смо-се! – заорал Марик, и голуби шелухой взлетели с карнизов, разорвав привычный трафарет ржавых лоскутных заплат на крышах.

А дядя Жора басовито гоготал, и смех его был для Марика настоящей музыкой космодрома – так, как он себе ее представлял, – с полагающимся торжественным маршем духового оркестра, шумом наземной техники, рокотом стартующей ракеты и непременным «Поехали!», прозвучавшем как сигнал к старту.

Марик кружился, задрав голову и захлебываясь от счастья, а когда остановился, увидел, что отчима слегка пошатывает.

– Э-эй! Дядь Жор! Ты давай не качайся! Тренироваться надо. Может, и тебя в космос запишут.

– Не запишут, сынок. У меня слабый вестибу…

– Знаю! Слышал уже про твой вестибюльный аппарат! Тренировать его надо! Думаешь, космонавтам легко?

Дядя Жора снова засмеялся.

– Синицкий! – раздалось из подворотни. – Вратарем встанешь?

– Не-е, – протянул Марик. – Мы занимаемся.

– Иди, сынок, поиграй, – махнул ему дядя Жора.

– Ну мы ж тренируемся…

– Иди-иди. Вечером удары отработаем.

Марик кивнул. В окне их комнаты показалась мамина голова, кокетливо замотанная клетчатым полотенцем, из-под которого торчали трубочки бигуди:

– Мужчины, чтобы к двум дома были! Кормить вас буду. А потом стричь!

– Ага! – заорал Марик и, спугнув в подворотне двух выяснявших отношения котов, со всех ног помчался за ребятами.

Игра шла с какой-то неистовой энергией. Марик стоял в воротах, легко ловил мячи, щурился от солнца и думал о том, что даже жаль будет, если никто из пацанов его сегодня не подденет. Так хотелось испробовать выученные с дядей Жорой приемы! Время они не засекали: часов ни у кого не было, но договорились, что первый тайм закончится, когда к видневшейся за решеткой ограды остановке подойдет «восьмой» троллейбус. В момент начала игры предыдущая «восьмерка», набитая людьми, как раз отчаливала. И поскольку троллейбусы ходили с промежутком минут в сорок – пятьдесят, то до следующего пузатого-рогатого с цифрой «восемь» на лбу и оставалось время на целый футбольный тайм.

Один из рыжих братьев Барашковых сидел на кривеньком тополе, плевал вниз, стараясь сбить слюной стоящий на ящике пузырек из-под зеленки, и исполнял важную роль впередсмотрящего. В его обязанность входило подмечать номера причаливающих к остановке троллейбусов и орать что есть мочи, если заметит восьмой номер. Барашкову уже до смерти наскучило это занятие и он откровенно зевал, когда мимо тополя, взмокшая и встревоженная, во весь опор промчалась Ниночка. За ней, чуть приотстав и поднимая пыль, рысила вся дворовая малышня. Впередсмотрящий только присвистнул.

– Марик! Марик! – заорала Ниночка, остановившись у ограды. – Бежи скорей домой!

Сунув мордочку меж прутьев решетки, она повела глазами по кругу, всем видом изображая, что произошло нечто вопиющее.

«Обедать зовут. И стричься», – с досадой подумал Марик и махнул соседке рукой – обожди, мол.

– Бежи, говорю! – не унималась Ниночка, тяжело дыша. – Папка твой приехал! Настоящий! Я у вашей двери подслушала!

Марик от изумления открыл рот, повернулся к ней всем корпусом и пропустил свой единственный за весь матч гол.

– «Восьме-о-орка»! – заорал с тополя впередсмотрящий Барашков и от радости сбил-таки плевком зеленкин пузырек.

* * *

Во дворе, почти возле самой парадной, стояло чисто вымытое такси с шашечками на бежевом боку. Толстопузый водитель в пухлой кепке легонько пинал колесо носком ботинка и беззаботно насвистывал «Мишку-одессита» в щетинистые усы.

«К нам!» – подумал Марик и ощутил в горле шершавые наждачные катышки.

Остановившись на лестничной площадке у двери в квартиру и с трудом переводя дух, он непослушной рукой попытался найти ключ, спрятанный на тесемке под майкой.

– Говорю тебе! Это Гагарин! – таинственно шептала Ниночка.

Марик недоверчиво взглянул на нее:

– Да адрес-то откуда?

– Я на конверте твоего письма приписала – и улицу, и дом, и квартиру, и что к вам три звонка.

Марик нащупал ладошкой стерженек ключа, но выуживать его не торопился. Уж больно неправдоподобной казалась Ниночкина новость.

«А вдруг?..»

От этого «а вдруг» восторга и радости совсем не было. Вот войдет он сейчас в комнату, а там сидит за столом Юрий Гагарин, пьет чай с курабье, и бабушка Неля показывает ему альбом с фотографиями. А в альбоме – снимки голенького Марика на даче в тазу, и детсадовская елка, и их пионерское звено на субботнике в полном составе – все друг другу ставят «рожки». И притихшая мама рядом сидит на стуле, а дядя Жора стоит у подоконника, дышит на очки и протирает стекла…

Дядя Жора!

Марик вдруг почувствовал такую тяжесть в животе, будто проглотил тысячу головастиков.

– Ну! Нашел ключ? – теребила его за рукав Ниночка.

– Не-ет, – протянул Марик. – А звонить нельзя.

– Почему?

– Спугнем.

Ниночка закусила губу и кивнула, как если бы и в самом деле Гагарин был небесным видением и непременно бы улетел в свои космические дали от простого реального звонка в дверь.

Чувства, которые в этот момент владели Мариком, объяснить было невозможно. Никому и никогда! Он уже повернулся к лестнице, и тут предательский ключ с беззаботным звяком ударился о ступеньку.

– Нашелся! – ликующе воскликнула Ниночка и захлопала в ладоши.

Эх! Если бы не она!

Из лестничного окна виднелись фигурки любопытных мальчишек. Они сопровождали Марика с Ниночкой до самой парадной, но послушно остались во дворе, когда он резко бросил им: «За мной не ходить! Дело семейное». Сейчас же их видневшиеся за стеклом вихрастые макушки словно намекали ему, что назад во двор дороги нет.

Марик вздохнул, осторожно открыл дверь, постоял чуток в темном коридоре, едва дыша, и на цыпочках подошел к своей комнате. Ниночка шаг в шаг кралась за ним. Два сердца колотились настолько сильно, что обоим казалось: все соседи сейчас выглянут из своих комнат разузнать, кто тут и чем так громко стучит.

Марик прислушался. За дверью раздавались голоса. Отчетливо выделялась речь бабушки Нели – четкая, с короткими, рублеными предложениями. Так она разговаривает обычно в магазине или на почте – ёмко, без лишней никчемной болтовни. Иногда мама вставляла слово-два. Им отвечал незнакомый низкий мужской голос. Марик вспомнил выступление Гагарина по радио – у того голос был выше, звонче, что ли…

Да и какой Гагарин! Что ни говори, мечта мечтой, но Марик сильно удивился бы, если бы все оказалось так, как еще совсем недавно он загадывал. Вот уж действительно удивился бы!

– Ты чего не входишь? – прошептала Ниночка.

Пути назад точно не было. И в коридоре не отсидеться.

Марик сглотнул и ватными пальцами толкнул дверь.

Гагарина в комнате не было.

За столом сидел, положа ногу на ногу, высокий холеный мужчина в светлом, явно заграничном костюме и держал в руке чашку, манерно оттопыривая мизинец. Две ровные седые дорожки сбегали вниз по его иссиня-черной бороде, как будто гость неаккуратно пил молоко и оно стекало от уголков рта к кончику подбородка. Немыслимый серебристо-жемчужный галстук пришпиливала к рубашке золотая палочка с круглым синим камнем. Всем своим видом мужчина напоминал кого-то из итальянского кино, какого-нибудь Джузеппе или Луиджи.

На противоположном конце стола сливались друг с другом в одно целое мама с бабушкой. Дяди Жоры не было. Марик, к неудовольствию своему, отметил, что гость сидит на месте отчима, даже обидно стало за дядю Жору. И скатерть постелена белая, единственная – та, которую бабушка доставала из комода только по большим праздникам.

Марик примерз к дверному косяку.

– Зайди, Марлен, – с напускным спокойствием сказала бабушка Неля, и он сразу понял, что она сильно волнуется.

Марик отлип от косяка и сделал шаг. Скрипнула половица. Гость кивнул и улыбнулся во весь рот, обнажив ровные зубы. Ниночка осторожно и с любопытством выглянула из-за двери.

– Доча, пойдем. Нечего тебе тут. – Дядя Петя Козырев возник на секунду в проеме и тут же исчез, сметая Ниночку рукой.

…Марик подошел к столу и взгромоздился на стул.

– А где дядь Жора? – спросил он беззаботным голосом.

– Маричка, познакомься. – Мама зачем-то потянулась и приобняла сына. – Это… Александр Борисович.

– А дядь Жора-то где? – бестактно прервал маму Марик.

– Ну вот. А говорила, он до вечера с пацанятами бегать будет, – укоризненно посмотрев на маму, произнес бородач и подмигнул Марику так, будто накануне с ним о чем-то договорился. – Сам пришел, и искать не понадобилось.

Марик шмыгнул носом и пошарил глазами по стульям – не висит ли где на спинке дядь-Жорин жилет с карманами, без которого тот из дома не выходил. Жилета нигде не было.

– Ты, Маричка, помнишь, спрашивал когда-то… – начала издалека бабушка Неля.

«Итальянец» фыркнул и поставил чашку на блюдце.

– Ладно! Будет вам нюни разводить! Взрослый парень уже. Я вот, дружок, и есть твой папа.

Голос у гостя был громкий, размеренный, как у актера, который недавно читал Симонова со сцены в Доме культуры. Бабушка с мамой сидели не шелохнувшись.

– Ну, что молчишь?

– А что говорить? – тихо спросил Марик.

– Иди сюда, что ли, поздороваемся.

Марик встал и осторожно подошел к мужчине. Тот долго тряс его пятерню, словно партийный работник на официальном мероприятии, потом хлопал по плечам – сначала по правому, а потом по левому, и Марик заметил у него на пальце толстое обручальное кольцо.

– Ты же геройски погиб… – пролепетал Марик. – На Севере…

– Для кого погиб, а для кого живехонек! – Гость кольнул взглядом бабушку с мамой.

Бабушка Неля охнула и принялась подливать чай в чашки, и без того доверху полные.

– Я, сынок, раньше приехать не мог. Дела, понимаешь… А в Ленинграде проездом. В Москве живу. Половину времени по командировкам мотаюсь, «соц.» и «кап.».

«Итальянец» выдержал паузу, будто ожидал реакции.

Марик вдруг на секунду подумал, что, может быть, дядя Жора дома, просто не снял жилет, а пошел в нем на кухню или в туалет. Так ведь бывает.

– Так вот, – продолжал гость. – Должен был улетать. Завтра встреча в столице важная. Считай, что почти в Кремле. Но решил поездом. В общем, идейка мне кое-какая пришла насчет тебя. – Мужчина снова заулыбался, смерил Марика взглядом, даже как будто пощупал рукой ребра, словно покупал веник на рынке. – Да! Я, кстати, тебе лошадь привез!

Он показал на стоящую у стенки деревянную палку с прикрепленной к ней уродливой конской головой.

– Вырос я, – буркнул Марик.

– Я вот чего удумал, – не обращая внимания на его слова, пробасил мужчина. – В Москву тебя забрать хочу. Образование дать хорошее. Будущее, тэ-сэ-зэть, твое устроить. Сын все-таки, родная кровь.

– Образование? – Марик вопросительно взглянул на маму.

Та сидела сутулясь на стуле, теребила кушак халатика, отводила глаза.

– В школу тебя устроим правильную, – продолжал гость.

– Правильную – это как? – не понял Марик.

Что ж, получается, что его школа неправильная? Там неправильно учат?

– А так, – причмокнул губами «итальянец». – После такой школы хоть в МГУ, хоть в дипломаты, хоть в Кремль!

– Зачем? – отшатнулся от гостя Марик. – Я не хочу в Кремль.

Мужчина захохотал, комично шлепая себя ладонью по бедру.

– Не хочет в Кремль! Не хочет! А куда хочешь?

Марик думал было сказать: «Никуда», но губы сами произнесли:

– В космос хочу…

«Итальянец» встал, обнял его за плечи, подвел к окну, мимолетно взглянув на ожидавшее такси.

– Видишь ли, сынок… После этой московской школы, – а шанс попасть туда есть далеко не у каждого советского мальчика, – ты сможешь пойти куда пожелаешь. Хоть в космическую школу, хоть в киношную. А захочешь, со мной будешь работать.

– Это где? – все еще не до конца осмысливая ситуацию, пробормотал Марик.

– В торгпредстве. Икру будешь есть. С большими людьми познакомлю.

«Большие люди» представились Марику великанами, сидящими за их маленьким обеденным столом и черпающими поварешками черную икру из бабушкиного тазика для варенья.

– Ты, Лидия, не волнуйся. – Мужчина повернулся к маме. – У нас с Анжеликой Дмитриевной поживет. Не обидим мальца. Сын все-таки.

Марик глядел то на гостя, то на маму с бабушкой, то на страшенную лошадиную голову на палке и никак не мог сообразить, что в таких случаях надо говорить. Ведь «таких случаев» у него еще ни разу в жизни не было.

– Я думаю, так будет лучше для него. – «Итальянец» снова взглянул из окна на такси. – Что его здесь-то ждет? Восьмилетка? Завод? Ну ладно, не завод, но инженером за кульманом всю жизнь будет пахать, занимать рублишки до получки. А тут такие перспективы! Хочешь в космос, говоришь?

Марик молчал.

– Устроим и космос. Только это именно сейчас надо начинать делать, пока в креслах сидят правильные начальники. Учебный год, считай, закончился, а с сентября в новую школу пойдешь. Ну что, сын, по рукам?

«Правильная школа», «правильные начальники»… И космос тоже «правильный», с «правильными» ракетами и «правильной» икрой, размазанной по небу вместо звезд…

Вот так запросто – гоп! – и мечта сбылась. Большая холеная ново-папашина рука подсадила его под зад в космолет и нажала на красную стартовую кнопку… Или на что там нажимают? И он, Марик, летит, счастливый, в небо и из иллюминатора видит уменьшающуюся Землю и толпу маленьких человечков, а среди них – мама с бабушкой и дядя Жора. Машут ему руками, а в них – газета. А в газете той – огромный заголовок: «СЫН БОЛЬШОГО ЧЕЛОВЕКА СЕГОДНЯ ПОЛЕТЕЛ В КОСМОС!» Сын…

Марик почувствовал, как в горле встал кислый комок. А ведь когда-то он так ждал этого момента, все загадывал на Новый год, чтобы настоящий его папка нашелся! И вот сидит перед ним сейчас совершенно чужой человек, и одеколон у него чужой, и борода, и руки. И надо, наверное, его любить… А никак… Ну а если бы Гагарин тут чаи гонял вместо этого Александра Борисовича? И ведь тоже по-чужому брякал бы чашкой о блюдце, и запах был бы у него хоть и гагаринский, но все равно не родной. И голос тоже…

– А дядя Жора-то где? – почти выкрикнул Марик.

– На голубятне, сынок! – отозвалась мама. – Скоро придет.

Гость снова хлопнул Марика по плечу и поправил блестящий ремень на брюках.

– Ну, мне пора. До поезда еще масса дел. Ты, Марлен, соображай, но недолго. А то моя Анжелика Дмитриевна передумает. Да и космос закроют на переучет.

Он снова загоготал и, зачем-то сложив руки домиком над головой, изобразил, как взлетает ракета.

– Я с ним никуда не поеду! – выпалил Марик и попятился к двери.

– Что ты, что ты, Маричка! – чуть не со слезами выпалила мама и, бросившись к сыну, обхватила его обеими руками. – Не отдам тебя никому!

«Итальянец», как показалось Марику, смутился.

– Сынок, ты женщин не слушай. Они сейчас глупости наговорят, а потом жалеть будут, что будущее ребенку сломали. Сам думай головой. С отцом-то в Москве получше будет!

«С отцом»… «В Москве»… Все сказанное наконец начало утрамбовываться в голове Марика и показалось настолько нелепым, что даже вымолвить словечко не получалось.

– Отец в Ленинграде, – шепотом сказал он, обращаясь не то к гостю, не то к портрету Ленина на бабушкиной тумбочке. – На голубятню пошел… На голубятне он!

Мужчина его не услышал, а может, сделал вид, что не услышал. В коридоре он снял с вешалки желтую замшевую шляпу, надел ее перед зеркалом и, кашлянув в кулак, сурово посмотрел на маму:

– В общем, кумекайте. Но недолго. Телефон и адрес знаете, сообщите о решении.

Потом повернулся к Марику:

– Да, сынок. Ты это… Знай: Сахнович – фамилия твоя кровная.

Бабушка словно очнулась и принялась что-то быстро-быстро говорить, но Александр Борисович покачал в воздухе пальцем: мол, все слова здесь лишние – и поспешил на лестницу.

– Я Синицкий! Синицкий! И всегда был Синицким! – заорал вслед Марик.

Двери всех соседских комнат приоткрылись на узкие щелки: деликатность в их квартире всегда проигрывала любопытству.

– Да не ори так, Марлен! – пробасил «итальянец». – Синицкий так Синицкий. Я что, против, что ли? Ты про Сахновича тоже помни.

Ухмыльнувшись в бороду, он подмигнул маме с бабушкой:

– А с характером! Наша кость!

– Дядь-Жорина кость! Дядь-Жорина! – не унимался Марик.

Когда дверь за гостем закрылась, Марик прошел в комнату, где под тихое бабушкино говорение попытался осмыслить все, что с ним сегодня произошло. Мама как ни в чем не бывало налила в тарелку рубиновый, в золотых веснушках, борщ, велела бежать мыть руки, пока не остыл. Марик даже поразился ее безмятежности. За окном детвора играла в «шта́ндер-штандер», курлыкали голуби, перекатывая в горле две надоевшие ноты, гремел голосом Штоколова новенький телевизор «Заря» у соседей. Все как всегда. И что-то по-другому. Словно будильников в Роминой комнате вдруг стало штук на сто больше, и зазвонили они все разом не в восемь утра, а прямо сейчас, где-то в висках Марика.

– Я сейчас, мамуль! – Он выскочил на лестницу, захлопнул дверь и, как был в тапочках, помчался вниз.

На подоконнике второго этажа сидела Ниночка и качала ногой. Марик плюхнулся рядом.

– …Может, и хорошо, что так вышло, – мудро подытожила Ниночка его сбивчивый рассказ.

– Что – хорошо? – не понял Марик.

– Что Гагарин не приехал. А то ты бы с ним улетел.

Марик покачал головой. Нет, не улетел бы. И в Москву он тоже не поедет. Не засунут же родители его насильно в «Красную стрелу»! Точно, не засунут! Да он и сам не засунется – растопырит руки-ноги, как Терёшечка из сказки, и не влезет в вагон!

– И здоровско как – у тебя теперь их трое! Целых трое… или как сказать правильно? Три… три папки! – продолжала Ниночка, делая серьезное взрослое лицо. – У близнецов Барашковых вон ни одного.

«А она молодец! – подумал Марик. – Настоящий друг. Вырастет – женюсь на ней. Может быть».

– Не нужно мне троих. Один нужен, остальных пусть Барашковы себе забирают!

Он спрыгнул с подоконника и выбежал на улицу.

– Куда в тапках-то! – крикнула вдогонку «будущая жена».

Марик добежал шаркая до Лермонтовского проспекта, где чуть колыхался от ветра огромный, с трехэтажный дом, плакат «СЛАВА СОВЕТСКОЙ КОСМОНАВТИКЕ!». И пришла в голову мысль: «Все-таки хорошо, что дядя Жора не обиделся на Гагарина. И что он не похож на Александра Борисовича – тоже хорошо. Вообще ни на кого не похож! Только немного глазами – на него, на Марика. Да что там говорить, одинаковые у них глаза, и нос, и уши! Он лучше всех папок на свете – и космических, и московских, этот дядя Жора Синицкий!»

И еще Марик подумал о том, что ни сегодняшний воскресный гость в заграничном костюме, оказавшийся его настоящим отцом, ни натуральный Гагарин, улыбавшийся с плаката, ни за что не смогут отнять у него дядю Жору. Потому что Марик его никому не отдаст.

На почте практически никого не было. Только старушка в кособокой шляпке выбирала открытку да большеносый усатый мужчина пытался втиснуть в узкий посылочный ящик огромные лакированные ботинки. Денег в кармане Марику хватило, копейка в копейку, на нужное количество слов:

ГАГАРИН ЗПТ НЕ ВЫЕЗЖАЙТЕ ЛЕНИНГРАД ТЧК ВЫШЛА ОШИБКА ТЧК СИНИЦКИЙ

Дождавшись, когда пасмурная телеграфистка выдаст ему квитанцию, Марик пулей выскочил на улицу.

Путь к голубятне был близкий, но шаг замедляли тапки без задников. А хотелось бежать быстрее, чтобы скорей увидеть отчима. Просто влететь в его деревянную будку-скворечник, поднятую на металлических курьих ногах к самому небу, прижаться головой к дядь-Жориному плечу и молча, под голубиное гортанное бульканье, постоять с минуту, вдыхая запах его рубашки. Ощутить шершавую ладонь, перебирающую завитки на макушке. И нарочито сердито так проворчать: «Мамка уже с борщом заждалась. А ты все возишься!»

Толкнув скрипучую дверь, Марик ступил на дощатый пол, весь разрисованный серебристой птичьей гуашью. Вспорхнули за железной сеткой нарядные голуби, поднимая в воздух пух с мелкими перышками. Солнечный луч проре́зал пространство наискосок, выхватил встревоженное лицо дядя Жоры.

– Случилось что, сынок?

Марик перевел дух и, напустив на себя сердитый вид, ворчливо произнес, точно маленький старичок:

– Мамка уже с борщом заждалась! А ты все возишься, пап!

И заулыбался во весь рот.