К омната у Алеши светлая, просторная. Метров тридцать, наверное, а то и все тридцать пять. Да и не комната это когда-то была – настоящий зал, вмещавший еще и две боковые соседские каморки, в начале двадцатых отгороженный от них хлипкой стеной, жадной до звуков чужой жизни. По– середине комнаты, точно по центру, торчит большая колонна, вся разукрашенная углем и мелками Алешиной рукой. Снизу – пухлый танк с красной звездой на боку и длинным дулом; выше – криво нарисованные лошади, тачанки и пулеметы. Еще выше – советский самолет-истребитель, идущий на таран с фашистским «мессером». И так до середины колонны – до самой крайней точки, что можно достать, стоя на цыпочках на табурете.
Жили Иванниковы в комнате втроем: мама, Алеша и бабушка Валя. Ремонта вся квартира не знала давно, но обои, еще довоенные, были из какого-то хитрого материала – бумага вперемешку с шелковым волокном, – поэтому никаких вам засаленных пятен и серых лоснящихся проплешин у дверных косяков, все более-менее чисто, свеженько. И рисунок не утомлял глаз: на бежевом фоне разбрызганы ромбики, летающие над крупными вазонами. Такие же вазоны стояли в Юсуповском садике, только на обоях они были целые, без сколов и трещин, Алеша любил гладить их рукой, ощущать под ладонью выпуклость рисунка.
Пол был покрыт глянцевой коричневой краской лишь наполовину – до колченогой пузатой тумбочки. Дальше шли щербатые стертые квадратики старых досок. Когда-то давно его начал красить Алешин дед, тщательно промазывая кистью половицы. Но ровно на середине комнаты остановился, погрозил кому-то кулаком в стену, чертыхнулся артистично и многоярусно да и помер. После бабушка взялась было докрасить пол, развела подсохшую краску в банке вонючим скипидаром, помалевала – вот до той самой тумбочки, но вдруг услышала голос деда: «Ты, старая, давай мне не халтурь! Ить проплешины на полу какие! Сильней кистью-то води!»
Бабушка минуту соображала, потом завизжала тоненько: «И-и-и-и-и-и! Ирод окаянный, нет от тебя покоя!» Запустила кистью в томную фарфоровую балерину на комоде и никому более не велела к полу прикасаться. Так они и жили: Алеша с мамой на блестящей половине, бабушка – на невыкрашенной.
А еще по центру колонна эта торчит, дура дурой! И крючка к ней не прибить, и в хозяйстве никак не пристроить. Да и оттоманку бабушки Вали из-за нее пришлось у двери поставить: когда та стояла у окна, бабушка, бывало, ночью спросонья встрепенется до коммунальной уборной да как шарахнется башкой прямехонько о столб этот никчемный. Даже след остался – облупилась штукатурка от бабушкиного крепкого лба, и ровно так, ладненьким яичком. Алеша-то мелком яичко по контуру обвел, пририсовал, что положено, – вот тебе и советский танк.
А у оттоманки было набитое пружинами брюшко, и, когда Алеша прыгал на ней под самый потолок, она тоненько ворчала возмущенным ржавым скрипом. Это если бабушка не видела, а то убила бы на месте.
И всё в комнате: и колонна, и оттоманка, и большой подоконник, на который так здо́рово забраться и смотреть, что делается вокруг, и круглый стол под луноликим абажуром – всё было для Алеши любимо до щемящей боли в миндалинах, и ни за что на свете не променял бы он свою комнату ни на какую другую. Даже на дворец. И если бы его спросили, что такое Родина (с большой, разумеется, буквы), и не у классной доски спросили, а так, шепотом, под честное-пречестное слово, – он бы поклялся, что комната эта и есть его Родина и вся квартира – тоже Родина. Ну и всё, что вокруг, – дом, двор, город, страна, – тоже, конечно, Родина. Но ядро-то Родины – у него в комнате. А центр Вселенной проходит аккурат по середине, как раз там, где колонна торчит. Ведь не случайно же торчит – надо же этот вселенский центр как-то обозначить.
Помимо Алешиной, в квартире зачем-то пригрелись еще три комнаты.
Первую занимал приехавший в Ленинград сразу после войны бакинский армянин. У него было румяное лицо, темные, как мазут, всегда печальные глаза, усы и блестящая лысина в черных с серебром завитках по периметру. У персонального звонка-вертушки на входной коммунальной двери висела начищенная табличка с витиеватыми буквами: «Халафян Арарат Суренович. Звонить пять раз». Вычурно, по старинке. И зачем звонить пять раз, если соседей – четыре фамилии, было непонятно. Но Арарат Суренович тайну эту не раскрывал и на все вопросы давал один ответ: «Пять раз, да? Трудно, да? На четыре не подымусь с дивана, хочите лицезреть, крутите пять!»
Арарат Суренович работал в часовой мастерской на соседней улице, именовал себя громко, под стать табличке на двери, «часовых дел мастером» и принимал посетителей иногда на дому, которые неизменно звонили в дверь сколь угодно количество раз, но только не пять, чем невероятно раздражали соседей. А чтобы соседи не фыркали, что ходит к нему всякий сброд или, не дай бог, балуется Арарат Суренович частными заказами, он угощал тех фруктами с родины, каждый раз поясняя: армянские сливы, не азербайджанские, хоть и из Баку. Соседям было абсолютно все равно – сливы в магазинах были мелкие и кислые, так что угощение соседа принимали с неподдельной радостью.
Ходили к Арарату Суреновичу по разным поводам, но чаще – по сугубо личным делам, коих он сам предугадать не мог. У него всегда имелось наготове несколько дежурных отговорок на случай, если кто-нибудь вздумает попросить взаймы. Например: «Я бы, дорогой, с охотою одолжил тебе, но не далее как вчера занял зятю на „КВН“». Или: «Опоздал, расхороший мой. Сегодня утром всё до копейки в комиссионке оставил – транзистор приобрел. Нет, не себе, что ты, что ты! Дочке в семью». Но самое популярное было – закатить к потолку глаза, выдержать «мхатовскую» паузу и тихо так, чуть с хрипотцой, молвить: «Нельзя у меня, брат, в долг взять. Мне можно только дать. Не дает никто. Вот ты небось тоже не дашь…» И обязательно вздохнуть заглубинно и зыркнуть из-под кустистых бровей. Собеседник обычно как-то сразу ссутуливался, начинал двигаться позвоночником к выходу и бормотал что-то извиняющееся, совершенно не желая вникать в подробности нужды Арарата Суреновича. Хозяин же еще раз вздыхал и облегченно закрывал за посетителем дверь. В общем, славный был сосед.
Вторую комнату занимали Зайцевы. Было Зайцевых каждый месяц разное количество: то свекровь нагрянет из Омска, то теща из Углича, то выводок племянников – все на подбор рыжие, с большими лобными костями и брызгами веснушек по лицам, шеям и рукам. А то и «просто земляк» проездом. И земляки эти из разных уголков Советского Союза, от Кушки до бассейна реки Индигирки. И это не считая самих Зайцевых – Василь Кондратьича, работавшего кем-то нужным в институтской химлаборатории неподалеку, и его молодой жены Риты, по совместительству коллеги, поймавшей Василь Кондратьича в брачные сети прямо в лаборатории.
А в третьей комнате проживала Варвара Гурьевна Птах. Было ей, по ее собственному выражению, «как ягодке опять», а на самом деле уже седьмой десяток. До пенсии у нее имелась необычная профессия – таксидермист. Проще и понятней – чучельник. Проработала Варвара Гурьевна без малого тридцать лет в Зоологическом музее на Стрелке Васильевского острова, в крохотной темной мастерской, пахнущей всеми возможными запахами сразу, но сильней всего – кожей, сладковатым бульоном и ядреным клеем. Возможно, такая вот ароматизированная биография наложила свой отпечаток на сознание Варвары Гурьевны, а равно и на сознательность. Чучелок она делала не только из белок и лисиц, но и из встречающихся на ее пути людей. Особенно соседей по дому и округе.
– Поди сюда, Алеша! – обычно начинала Варвара Гурьевна, таинственно озираясь по сторонам и пожевывая губами. – Ты ничего не заметил?
– Не-а, – отзывался Алеша.
– Зайцевы купили пачку яда и спрятали ее на кухне.
– Так ведь мы ж скидывались все на него, вы не помните? От мух и тараканов.
Варвара Гурьевна доставала из огромного кенгурушного кармана передника брикетик и вертела перед носом Алеши.
– Ты читай-читай!
На брикетике черной типографской краской было отпечатано: «Яд ядовитый „МУХОМОР“. По особому заказу ЛГО ГАПУ» и нарисована большая жирная муха.
Алеша всматривался в нехитрый рисунок и пожимал плечами.
– Глупый ты ребенок, а еще пионэр! Потравить нас с тобой хотят. И комнаты наши себе забрать. Особенно твою, потому как внутри колонны радиопередатчик ловит лучше.
– Она же целая внутри, колонна-то! – открывал от удивления рот Алеша.
– Целая? – ехидно вытягивала губы уточкой Варвара Гурьевна. – А ты ее простукивал?
– Конечно!
– Мал еще рассуждать! Ты на яд, на яд посмотри внимательней.
Алеша снова вглядывался в брикетик, нюхал его, трогал пальцем нарисованную муху.
– Как ты не понимаешь! «По особому заказу ЛГО ГАПУ»! Это заговор! Кто такой этот ЛГО ГАПУ? А? Я тебя спрашиваю! Это шифр! Они так передают информацию, разве ж не ясно?
Алеша не спрашивал, кто такие «они». Девять с половиной лет жизни в одной квартире с Варварой Гурьевной научили его понимать все таинственные местоимения. Заговор соседке виделся во всем, даже в том, как сидели матросики на скамейках перед летней эстрадой в Таврическом саду: «От ведь! Парочками сидят. Слева их больше, нежели справа. И бескозырки вон те трое во втором ряду сняли и один в пятом. Это же шифр, глупые вы люди!» Алеша понимал, что шпионы в стране, конечно, водились. Об этом говорили в школе, про это снимали кино. Но о таком количестве, в каком обнаруживала их бдительная Варвара Гурьевна, доблестная советская контрразведка и мечтать не могла.
Алеше через пять месяцев должно было исполниться десять. Был он худенький, белобрысый, с соломенным чубчиком, торчащим щеточкой надо лбом, огромными серыми глазами и оттопыренными ушами. Учился он на «четыре» и «пять», ходил в кружок авиамоделирования и любил погонять в футбол. Учителя его хвалили, ставили в пример другим. Образцово-показательный пионер, активист. Бабушке Вале бы радоваться, но больно уж тревожилась она за один, возможно единственный, недостаток внука: он был слишком правильным и безоговорочно верил тому, что говорили взрослые.
«Как же ты жить-выживать будешь, кровинушка? – сокрушалась бабушка. – Поначалу мы с матерью думали, что по малолетству ты такой дурной, а ты уж почти отрок!»
Она вспоминала, что сама в десятилетнем возрасте, оставшись без матери, взяла на себя все хозяйство как старшая женщина в семье. И отцу обед состряпать, и за тремя младшими братьями приглядеть, и в доме прибрать. Да еще корова была и поросята. И всё на ней, десятилетней Валентине. Поплакаться некому было: у отца рука тяжелая. И ничего! И братьев подняла, и хозяйству не дала развалиться! А внук-то прям как парниковый – верит всему! И кабы только хорошие люди попадались ему в жизни, но ведь так не бывает. «Пропадет он, своего-то ума коли нет!» – печалилась бабушка.
– Алеша, поди, – поманил скрюченный палец в дверной щели. – Бери перо, и на́ вот листочек в клеточку. Пиши. Глаза-то мои совсем плохи стали.
Алеша нехотя ступил на территорию Варвары Гурьевны, сел за большой стол. Комната была темной, узкой, часть окна упиралась в стену соседнего дома, почти соприкасаясь карнизом с кривоватой водосточной трубой. Соседка с периодичностью раз в три– четыре месяца заявляла в милицию, что видела шпиона с фотоаппаратом, висевшего на этой трубе и заглядывающего к ней в окно, и на красном знамени в том может поклясться, как на иконе.
– Готов? Пиши. – Варвара Гурьевна подложила под поясницу думочку, а голову с клубком седой кички угомонила на ромбике кружевной салфетки, пришпиленной к высокой диванной спинке.
– Дорогой Никита Сергеевич! Восклицательный знак. Довожу до Вашего сведения… «Вашего» – с большой буквы… Запятая. …Что вчера, пятого ноль четвертого пятьдесят пятого гэ… После «гэ» точка. В семнадцать двадцать две около дома номер восемь по Шестой Красноармейской мною был замечен неизвестный мужчина. Точка. На мужчине был коричневый плащ и полосатый шарф…
– Я не успеваю! – взмолился Алеша. – И перо царапает.
– Двоечник! Пиши давай аккуратно, Президиум читать будет.
Алеша вздохнул. Спорить с Варварой Гурьевной выходило всегда себе дороже, да и мама как-то взяла с него слово, что бабушке-соседке он будет помогать по мелочам. Ведь жалко ее: старенькая, одинокая, родне не нужная. Алеша дал маме честное слово и если бы его нарушил, то случилось бы сразу две катастрофы. Во-первых, его самого загрызла бы совесть, а во-вторых, услышь соседка слово «нет» из уст мальчишки, то это ох как обернулось бы всем соседям! Террорист номер один всего квартала Варвара Гурьевна не дала бы житья никому, выела бы всех без остатка, прощай тогда сливы Арарата Суреновича, родственники Зайцевых и спокойная жизнь Иванниковых.
– Написал?
– Угу.
– Пиши дальше…
А еще сосед мой сверху, Фуфайкин Дмитрий Игоревич, льет воду на кухне по ночам. А чего, спрашивается, льет? Тут вопросительный, Алеша, поставь. С новой строки. У них там ванна чугунная прямо в кухне стоит, за занавеской, он снимки проявляет. А снимки ясно какие: у него же жена Нинка на фабрике «Веретено» в столовой на раздаче работает. Это схемы разные…
Алешин класс однажды водили на экскурсию на фабрику «Веретено», прямо в мотальный цех. Там шумели станки, работницы в халатах и косынках ставили тяжелые бобины на металлические стержни и бегали от одного конца машины к другому, завязывая узелки постоянно рвущейся нити и меняя использованные початки пряжи на новые. Он с трудом мог представить, что в этом процессе представляет интерес для врага, но с Варварой Гурьевной не спорил. А вдруг? Ведь взрослые не станут врать. Может, и в самом деле, злостным диверсантам для разжигания войны надо обязательно выведать скорость наматывания пряжи с початка на бобину и хитрость при завязывании узелка, какую знали только советские пальцы?
– Написал?
– Угу.
– Ошибки проверь. Так. Подпиши внизу: С бдительным приветом Птах Вэ. Гэ. Точку поставь. Промокни. Подуй. Сюда дай.
Она взяла с этажерки очки и, не отгибая дужек от стекол, поводила ими по строчкам.
– Молодец! Возьми ириску из вазочки.
Алеша послушно засунул ириску за щеку.
– Опусти в ящик на почте. Только смотри, чтоб никто не наблюдал за тобой. Походи сначала взад-вперед, покрути незаметно головой. Увидишь слежку, сделай вид, что играешь будто, и беги к другому ящику – тому, который на булочной висит, на Седьмой Красноармейской. Оглянись, подожди немного и только потом опускай конверт. Все понял?
Алеша кивнул.
– Ну ступай.
Бабушка Валя сурово посмотрела на внука.
– Что это ты жуешь перед обедом?
– Варвара Гурьевна ириской угостила.
– С чего бы это нашей душегубице-чучельнице тебя подкармливать? Ведь отродясь за ней гостеприимства не водилось.
Алешу соседка заставила поклясться на пионерском галстуке, что содержание письма он не раскроет никому. Даже бабушке. Потому как это есть великая военная тайна.
– Да я так. Помог ей… нитку в иголку вдеть, – промямлил Алеша.
Врать он категорически не умел, но про иголку с ниткой была чистая правда: заполучив хорошо видящего мальчика, Варвара Гурьевна нагрузила его не только письмо писать, но и пуговицу под кушеткой найти, и мелкий шрифт в газете прочесть, и эту самую нитку вдеть. Так что никакого вранья, и ириску он заработал честно.
– Ить нитку! Видно, нитка та шибко толстой была, раз ириску за нее не пожалела.
Бабушка Валя терпеть не могла соседку. Зайцевы шептались на кухне, что еще до войны, перед тем как в квартиру въехал Арарат Суренович, в его комнате жил фельдшер Горин, импозантный и усатый. Так вот из-за этого фельдшера соседки и невзлюбили друг дружку – каждая норовила отвоевать кусочек его внимания.
Выбежав на улицу и направившись к почте, Алеша четко следовал соседкиной инструкции: проследить, чтобы не было «хвоста», а если он заметит слежку – немедленно съесть конверт. Алеша шел, посекундно озираясь по сторонам.
– Ты куда? – выскочил откуда ни возьмись одноклассник Митя Смирнов.
– Будь другом, Митька, не ходи за мной!
– Это еще почему?
– Я не могу тебе рассказать – это тайна, – прошептал Алеша.
– Какая тайна?
– Ну до чего же ты непонятливый, Митька! Беги за мячом, я через пять минут буду.
Митька пожал плечами и поскакал прочь. И даже не подумал обидеться: тайна – дело обычное.
Когда синий пузатый ящик проглотил конверт, Алеша вздохнул с облегчением. Сейчас он сделал очень полезное для страны дело. Теперь шпиона поймают, и все будут спать спокойно.
Алеша мечтал поймать шпиона. Это же так классно: никто не заметил, а он догадался по какой-нибудь маленькой детали, что перед ним не простой прохожий, а враг и в портфеле у него план советского завода. Да хоть и «Веретено», мало ли… Хотя про «Веретено» верилось с трудом. И вот он, пионер Алеша Иванников, выслеживает негодяя, а потом сообщает в милицию. И милиция по горячим следам ловит диверсанта – в тот самый миг, когда он передает иностранному агенту важные документы, завернутые для маскировки в газету «Ленинградская правда». А после на торжественной линейке в школе милиционер жмет Алешину руку и вручает ему грамоту. Как бы здо́рово было!..
А потом утром приходит газета, разворачиваешь – а там портрет и подпись: «Советская страна гордится пионером Алешей Иванниковым!»
– Алеша… – Скрипучая дверь приоткрылась, и показалась голова Варвары Гурьевны. – Поди.
И тут же голова перешла на шепот:
– Что-то у Араратки подозрительный гость. Кепку не снял, прямо в кепке к нему в комнату – шасть! И часы с кукушкой под мышкой держал.
– Да это, наверное, дяденька починить принес Арарату Суреновичу, – попытался успокоить соседку Алеша.
– А кепку чего не снял? Понято дельце: в кепке что-то припрятал. И тишина в комнате, я ухо приложила – гробовая тишина. Видно, шепчутся там. Из кепки-то гость достал – следишь за мыслью? – достал, грю, чего, и читают они. А часы с кукушкой – это ж скворечник целый! Зачем, спроси, не в мастерскую, а на дом принес? А? Тебя спрашиваю!
– Так мастерская закрыта, сегодня же воскресенье. А ему, наверное, срочно надо… – попробовал найти ответ на головоломку Алеша.
– В скворечнике бомба с часовым механизмом, истинно тебе говорю! Вот напросись к Араратке в комнату, найди предлог, он тебя привечает. И ухо прислони к скворечнику – голову на отсечение даю, что тикает!
– Так ведь часы же! Потому и тикают.
– Глупый ты мальчишка, а еще пионэр!
Раздался виноватый стук, и в двери блеснула лысина Арарата Суреновича.
– Варварочка Гурьевна, сливочек отведайте, мытые. Из Баку, армянские, первый сорт. Земляк вот зашел…
– Ах, Арарат Суренович, балуете вы меня, старую! Ох, здоровьица вам, сосед, и землякам вашим тоже!
Дверь закрылась. Ириски из вазочки были тут же выдворены прочь, их место заняли фиолетовые продолговатые сливы.
– Вишь, Алеша, подлизывается, паразит! Ладно, пусть думает пока, что мы не догадались.
Варвара Гурьевна откусила одну из слив и поморщилась.
– Кислятина!
Глаза ее метнули молнии, а негодующий кулак поднялся в праведном гневе в сторону двери, где только что торчал мясистый нос Арарата Суреновича: погоди, мол, доберусь как-нибудь до тебя!
– Ты, кстати, точно в ящик-то мое письмо бросил? А то вон сколько времени прошло, а ответа нет.
– Так, наверное, у Президиума много дел, не успели еще…
– «Не успели»! – передразнила соседка. – Бери листок, перо, пиши. Про подозрительные бочки за помойкой.
Перо скрипнуло и посадило кляксу на третьем абзаце. Варвара Гурьевна не заметила этого, вдохновленная диктовкой. Алеша аккуратно накрыл кляксу розовой промокашкой.
– …И последнее. Мужчина в коричневом плаще и полосатом шарфе околачивался возле нашего подъезда. С пристрастием смотрел на окна верхних этажей… «Пристрастие» пишется через «и». Кажется. Или нет. Ты, Алеша, напиши хитро, чтобы не понять было, «и» или «е». В Президиуме читать будут.
– Правда? Вы снова видели его?
– Кого?
– Шпиона в полосатом шарфе?
– А я про что тебе! Пиши, не отвлекайся.
Алеша покосился в сторону окна. А вдруг «он» снова там?
– Варвара Гурьевна, а зачем ему возле нашего дома шпионить? Мы же не фабрика. И не завод. И ракет не делаем.
– Глупышонок! – фыркнула соседка. – Может, комнату он твою отнять хочет. Следишь за мыслью? Потому что из нее вид на проектное бюро. Антенну в колонну вделают, и…
– Так бюро-то не секретное!
Алеша прекрасно помнил, как однажды с ребятами он даже забегал в это бюро – там работал отец Мити Смирнова. Запомнилась тесная длинная комната, где сидело человек десять, ворох ватманов, квадратные чертежные доски и рейсшины – все большое (и инструменты, и люди), манящее тайной и типографскими запахами.
– Они там проектируют упаковку!
– Какую упаковку? – сощурилась Варвара Гурьевна.
– Коробки разные для крупы и для конфет. Нам показывали. Да и пустили нас запросто. В секретное бюро вахтер бы не пустил.
– Вот-вот! Как ты не понимаешь? Это все маскировка. Для отвода глаз. А проектируют они, может быть, ядерные ракеты!
Алеша привык верить взрослым. Но что-то уж больно неправдоподобное было в словах соседки.
– Дописал? Подпиши: С бдительным приветом Птах Вэ. Гэ. Промокни. Подуй. Положи в конверт.
Алеша забрался на подоконник и пристально вглядывался в угловое окно низенького флигеля напротив своего дома. Форточка была приоткрыта, за стеклом виднелось что-то большое – вероятно, чертежная доска, освещаемая крохотным огоньком прикрепленной к раме лампы. Не разглядеть!
– Что ты там высматриваешь? – Из-за колонны выглянула бабушка Валя.
– Бабуль… – задумчиво произнес Алеша. – А ты не видала подозрительного типа возле нашего дома? У него полосатый шарф на шее.
– Не видала. И чем же он для тебя подозрительный?
– Ну вот зачем человек ходит, высматривает все? Может, он диверсию замышляет?
– Кино, что ль, какое с Митькой своим посмотрел? Или… – Бабушка сощурилась. – Или накрутила тебе мозги чучельница, как веревку на катушку? Я видела, как ты от нее вышел. Опять нитку вдевал?
Алеша кивнул, держа за спиной пальцы крестиком.
– Смотри, Алешка, ты всему, что она тебе говорит, не верь. Больной это человек. И червивый внутри.
– Разве человек может быть червивый? – поднял брови Алеша.
– Может. Как раз такой человек, как Гурьевна, чтоб щи у ей скисли! Сколько душ в былые годы пасквилями своими сгубила, не сосчитать! Если она тебе про того прохожего рассказала – забудь, бред это нездоровой ее головы.
– Бабушка, а вдруг он и правда шпион?
– А сам как думаешь?
Впрочем, бабушка Валя наперед знала Алешин ответ.
– А я думаю, – хмурил брови Алеша, – надо быть бдительным. Пусть милиция лишний раз проверит, разберется.
– Ну да, ну да. – Она махнула кухонным полотенцем и раздраженно плюнула в горшок с бегонией. – Разберутся!
Когда-то так же вот «разобрались» с соседом Гориным. А у того сердце больное было, даже протокол не успел подписать – закрыл глаза, и всё… Разбирайтесь теперь как хотите.
С улицы раздался заливистый свист, какой мог быть только у Мити Смирнова. Алеша встрепенулся, спрыгнул с подоконника и, по пути погладив колонну по глянцевому боку, побежал играть в футбол.
– Нос-то, нос весь в чернилах!
Бабушка Валя покачала вслед ему головой, тяжело вздохнула и поплелась на кухню чистить картошку.
Сосед Зайцев осторожно постучал в дверь к Арарату Суреновичу.
– Можно?
– Заходи! – Арарат Суренович обрадовался ему, как родному, но тут же напрягся: – Надо ли чего?
– Я вот думаю, что с Гурьевной делать? Участковый остановил меня сегодня и говорит: мол, все понимаю, но сигналец поступил, будто супруга ваша по ночам что-то сжигает втихаря.
– Сжигает?
– Ну да. Мол, архив сжигаем, от компромата избавляемся…
– Архив? А-ха-ха! – загоготал Арарат Суренович. – Смотри-ка, Василь Кондратьич! То-то я чую: гарью из-под вашей двери каждую ночь тянет!
– Смейтесь-смейтесь, Арарат Суренович! Сигналец тот и по вашу душу. Мол, травник вы, ядовитые листья собираете, сушите и отраву из них делаете. И обнаглели, мол, никого не боитесь, на кухне их в банке держите.
– Отраву? В банке? Да это ж виноградные листья, земляки привезли. Для долмы… голубцов по-вашему. А в банке у меня хмели-сунели.
– Вот-вот, сунели… – тяжело вздохнул Зайцев. – Говорю же, у бабулечки нашей совсем крыша отъехала, как грицца, с комсомольским приветом… Не ровён час, посадят нас с вами за ерунду. За голубцы ваши.
– Времена не те… – густо пробасил Арарат Суренович, достал из горки вазочку с засахаренными орешками и поставил перед соседом на стол. – Но решать все-таки надо, Василь Кондратьич. Есть у меня земляк – отличный психиатр…
«Вот шпионов взять, – думал Алеша. – Откуда ж они берутся в таком количестве? Говорят, что они везде, надо только внимательно смотреть. Этот тип в полосатом шарфе зачем-то ходит возле нашего дома. Навредить хочет стране. А вдруг и правда в проектном бюро напротив делают секретное оружие, вот и враг тут как тут! Вынюхивает!»
– Ты что, Алеша, сам с собой разговариваешь? Стишок в школу учишь?
Бабушка Валя штопала носок, натянув его на лампочку, низко склонялась близорукими глазами к иголке, подставляла руку в кружок света от абажура.
– Бабуль, я все про шпиона думаю. Того, в шарфе.
Бабушка Валя оторвалась от штопки, долго смотрела на внука.
– Ты сам, что ли, видел его?
– Нет… – замялся Алеша. – Другие видели.
– Если «другие» – это Гурьевна, ты, Алеша, не верь ей. Старая она, из ума выжила. Никакого шпиона нет. Выдумала, окаянная. Чтоб суп у ей скис!
– Но она два раза… – начал было Алеша, но вовремя замолчал. Так недолго и про письма проболтаться.
Бабушка сурово посмотрела на него поверх очков.
– Померещилось, говорю. Ну сам посуди: какой шпион? Получается, наша доблестная милиция баклуши бьет, допускает, чтобы шпионы так вот запросто разгуливали среди бела дня и всяким чучельницам попадались на глаза? Ты хочешь сказать, милиция плохо работает?
– Не-ет, – оторопел Алеша.
– Правильно. Забудь о шпионах. А то так же мозгой тронешься, как Гурьевна. Да и откуда шарф-то ей привиделся? Май на дворе, теплынь.
Алеша задумался. С одной стороны, это хорошо, если шпион привиделся, – стране спокойней. А с другой – даже жалко, потому что так хочется поймать настоящего диверсанта.
– Ладно. Не думай так напряженно. Вредно. – Бабушка достала матерчатую сумку, кошелек и пересчитала рубли. – Сходи-ка в магазин. Масла сливочного возьми двести грамм, сыра «Степного» тоже двести и сто пятьдесят «Отдельной». Да смотри, чтобы кусочком, без доплаты, пусть продавщица кромсает до точного веса.
Если чучельница Варвара Гурьевна видела в каждом встречном и поперечном шпиона, то бабушка Валя готова была каждую продавщицу записать в воровки. Внуку она строго-настрого наказывала либо просить нарезать сыр-колбасу и тут же пересчитать кусочки, либо требовать обтесать продукт до нужного веса. Потому что уверена была: как только продавщица попросит доплатить за лишние десять – пятнадцать граммов и покупатель пойдет к кассе, то с его сыром-колбасой произойдут неприятные метаморфозы. Проще говоря, отрежет себе вороватая торговка кусок, а то и кусочище, и поди проверь ее. А ты, как болван, получишь свой недовесок уже завернутым в толстый слой бумаги и кукуй себе.
…Алеша встал в хвост длиннющей очереди в гастрономе. Очередь шевелилась, перетаптывалась, обсуждала в основном кто что где купил и почем. Если какая-нибудь женщина, к примеру, хвасталась, что отхватила в магазине за углом говяжьи мостолыжки для студня, очередь непременно спрашивала, нажористые ли они. И, получив утвердительный ответ, вздыхала единым организмом.
Алеша не особо вслушивался в журчащую речь очереди, а все думал и думал о шпионе, который хотел украсть секреты проектного бюро, а для этого завладеть его комнатой – его маленькой Родиной (с большой буквы), где живет лучшая на свете колонна. И мысли его были невеселые. Он представлял себя Мальчишем-Кибальчишем – таким, каким тот был нарисован в книжке, – но привязанным не к столбу, а к колонне. И диверсанты пытают его, непременно пытают, требуют назвать пароль. А он молчит, гордо подняв голову, и смотрит на врага с ненавистью…
Тут из подсобки принесли ящик сливочного масла, и Алеша оторвался от своих тяжелых мыслей, потому что началось действо, которое он обожал. Да и все в очереди стояли, благоговейно открыв рты, – до того красив был этот ритуал. Продавщица сначала вытаскивала из фанеры и провощенной бумаги огромный куб и большим ножом соскабливала с него желтый налет, высвобождая бледно-лимонное тело. Затем подзывала всегда невзрачную угрюмую помощницу из подсобки, и та держала куб, чтобы он не соскользнул, а продавщица брала кусок стальной проволоки за две прикрученные деревянные ручки, набрасывала на масляного страдальца и тянула проволоку на себя. Куб сопротивлялся, выдавливая прозрачные капельки влаги, точно скупые слезы, продавщица с крехом упиралась ногой в прилавок и так, скособочившись, нареза́ла масло слоями сантиметров по восемь – десять. Красота, а не зрелище!
Что-то звякнуло совсем рядом. Алеша обернулся и увидел двух теток, охающих над разбитой банкой. Драгоценная развесная сметана растекалась по каменному полу, облагораживая уличную грязь, занесенную сотнями ног покупателей. Появилась старенькая уборщица в мятом сером халате, обозвала всю очередь нехристями безрукими, принялась водить огромной шваброй с тряпкой по полу, загоняя жижу куда-то в одно место, неподвластное логическому вычислению.
И тут как-то случайно Алеша повернул голову к огромному, залитому майским солнцем витринному окну и увидел…
Да, это был он! Человек в коричневом плаще и полосатом шарфе! Шпион! А бабушка Валя все талдычила, что померещилось Варваре Гурьевне!
Человек стоял лицом к витрине, разглядывал выстроенные в ряд стеклянные молочные бутылки, куда были вложены трубочкой белые бумажки, притворявшиеся молоком. Несколько раз он посмотрел на наручные часы, потряс рукой, как если бы они были неисправны, недовольно покачал головой и, по всей видимости, спросил время у прохожего. Алеша из-за солнца плохо разглядел черты лица человека в шарфе, но почему-то подумал, что черты эти должны быть обязательно острые, хищные. А как же иначе? Ведь это шпик!
– Мальчик, чего тебе? – прогнусавила продавщица.
Алеша вздрогнул, повернулся к прилавку.
– Очередь задерживаешь. Что покупать будешь?
– Масла двести, «Степного» двести и сто пятьдесят «Отдельной».
Продавщица достала розовое в мелкий жирок поленце и прицелилась к нему ножом.
Человек в шарфе покрутил колесико часов, приложился ухом к циферблату.
«Явку шпионскую назначил, – мелькнуло в голове у Алеши. – Все правильно. У магазина. В людном месте, чтоб легче было затеряться. А агент его опаздывает…»
– Мальчик, ты оглох?! – рявкнула продавщица. – Доплатить надо в кассу рупь восемьдесят. Здесь больше получилось.
– Не-ет! – вспомнил Алеша кошмар бабушки Вали. – Режьте! Нету денег.
Продавщица фыркнула и, как опытный скульптор-каменотес, ножом ловко обкорнала с боков отрезанный кусок.
Алеша снова повернул голову к окну – шпиона не было.
«Скорее!» – мысленно молил он продавщицу, но вслух это высказать не решился.
Получив три свертка в грубой серой бумаге, он бросил их в авоську и со всех ног кинулся к выходу, чуть не сбив кого-то из покупателей. На улице было много народу, как и всегда в субботу после короткого рабочего дня. Алеша побежал сперва направо, потом передумал, развернулся на ходу, не снижая скорости, помчался в противоположную сторону и не прогадал: за углом мелькнул полосатый шарф.
«Только тихо! Только бы не выдать себя!»
Алеша подлетел к углу дома, глубоко вздохнул от избытка переживаний и осторожно выглянул из-за водосточной трубы. Человек в шарфе открыл скрипучую дверь телефонной будки и долго рылся в кармане плаща в поисках монетки. Алеша подошел чуть ближе. Была бы просто удача, если бы он смог услышать, о чем тот говорит! Хотя какое там! «Они» наверняка общаются при помощи хитрого кода.
Мужчина обернулся и пристально посмотрел на Алешу. «Пристально» еще мягко сказано! Алеша кожей почувствовал этот взгляд, даже сквозь очки незнакомца, которые тот постоянно поправлял на носу.
«Нервничает», – подумал Алеша. Пришлось шмыгнуть в соседнюю прачечную.
– Кбидадция есть? – произнесла молодая девушка за стойкой, зажав в кулаке клетчатый носовой платок. – Без кбидадции белье де быдаем.
Он помотал головой. Несчастная девушка чихнула и словно выдула Алешу обратно на улицу. И снова этот пытливый взгляд незнакомца из будки! Алеша поежился и тут только понял, что мужчина что-то ему говорит.
– Пятнадцатикопеечной нет?
– Нате. – Алеша вынул из кармана монетку.
Мужчина поблагодарил и протянул ему полтинник.
– У меня размена нет. – Алеша старался, чтобы голос звучал спокойно.
– Не надо размена. Так бери. Спасибо, что выручил пятнашкой.
Он принялся быстро крутить телефонный диск. Алеша сначала хотел возразить, что пятьдесят копеек – слишком много, но вдруг сообразил, что на монетке могли остаться отпечатки пальцев шпиона. И осторожно, держа полтинник ногтями за ребро, он положил его в карман брюк и беззаботно пошел дальше по улице, чтобы человек ничего не заподозрил.
«Интересно, кому он звонит? Тому агенту, что не пришел на встречу возле магазина?»
Алеша не удержался и пару раз обернулся.
Мужчина вышел из будки, подышал на очки, протер их концом полосатого шарфа и двинулся в подворотню напротив. Алеша мышью прошмыгнул за ним следом.
Сеть дворов-колодцев плутала, соединяя соседние улицы, но Алеша знал все ходы и выходы еще с малолетства, а вот незнакомец, оказалось, не знал. Он недолго постоял в последнем тупиковом дворе, шаря глазами по обшарпанным карнизам и убаюканным солнцем голубям, и пошел назад, не догадавшись войти в крайнюю парадную. Там, на первом этаже, жил Митя Смирнов, и Алеша знал, что через эту дверь был сквозной проход на другую улицу. Там-то он и подождал незнакомца.
Мужчина еще поплутал и вскоре вышел к Алешиному дому, постоял минут десять, глядя (Алеша мог бы поклясться) на окна его комнаты, долго мусолил сигарету, выкурив ее до самого основания. Притаившись за сложенными пирамидой ящиками, Алеша пытался сообразить, как поступить: бежать ли сразу в милицию или сначала обсудить увиденное с Варварой Гурьевной. Ведь это она первая заподозрила в мужчине с шарфом шпиона, и медаль за его поимку было бы честно разделить с ней напополам. Или рассказать сначала бабушке Вале? Та хоть и журила его по любому поводу, но все же в таких делах могла дать дельный совет.
Пока Алеша размышлял, подъехало такси, и ватага веснушчатых рыжих племянников Зайцевых с толстой зайцевской тетей из Омска вывалила изо всех дверей. Мужчина вздрогнул и зашагал прочь.
«Спугнули!» – с досадой подумал Алеша и намерился было проследить за ним дальше, но грозный оклик бабушки Вали, заметившей внука из окна, сбил все его планы. Он лишь издали увидел, как незнакомец садится в автобус, и, сгорая от распиравших его новостей, побежал домой, перепрыгивая через две ступени.
На коммунальной кухне царили запахи и легкий душок будничных сплетен. Рита Зайцева месила тесто для пирогов, используя вместо скалки бутылку из-под выпитого еще на Восьмое марта «Агдама». Рядом в мисочке стояла уже приготовленная начинка – рис вперемешку с яйцом, и Василь Кондратьич, то и дело прибегая на кухню за какой-нибудь никчемной надобностью, хватал длинными пальцами щепотку из миски и заглатывал на лету, словно чайка, за что получал от супруги по спине полотенцем. Варвара Гурьевна жарила яичницу, убедительно комментируя, что куриц всех поголовно в птичниках подменили враги – еще лет пять назад, дескать, те несли крупные яйца с «честным» желтком, а нынче яйцо маленькое, а внутри одна сопля. Арарат Суренович толок в латунной ступке что-то необыкновенно пахучее, от чего всем соседям хотелось не то чихнуть, не то прослезиться. Но вскоре на кухне появилась бабушка Валя со своей стряпней, и ни с чем не сравнимый запах макарон по-флотски перебил все прочие ароматы.
Алеша сидел на подоконнике в комнате и в бинокль, оставшийся от отца-моряка, смотрел на улицу. Отца он плохо помнил: в семье о нем почти не рассказывали, и лишь бабушка Валя на вопросы внука отвечала, раздраженно поджимая тонкие губы в одну прямую линию: «Усвистал, соколик!» Может быть, поэтому Алеша лет до пяти представлял его кем-то похожим на сказочного Соловья-разбойника: и птица, и свистит. Ведь то, что взрослые всегда говорят правду, было самой крепкой его верой.
Сейчас-то он, конечно, понимал, что отец не улетел, а просто-напросто бросил их, а почему – да какая разница? Алеша не шибко ломал голову. У многих в классе так. А если бы не уехал, как бы они в одной комнате поместились? Бабушка сказала, что тогда пришлось бы колонну спилить, а этого допускать никак нельзя! Без колонны Алеша не согласен! Ни за что не согласен!
А еще шпион этот. Высматривает, вынюхивает. Права соседка Варвара Гурьевна: хочет он комнату с колонной себе забрать, чтобы наблюдать из нее за проектным бюро!
Алеша оторвал глаза от бинокля и потер лоб. Вот уже неделя прошла с того самого дня, как он заметил шпиона, а тот и не думает появляться вновь. Алеша и на остановке дежурил, и у магазина – хорошо, что летние каникулы уже начались, – а его все нет! Бабушка Валя ругается: мол, шел бы гулять, а какое тут гулять, когда шпион!
– Лё-о-ох! – послышалось со двора. – Дуй с нами на египетские чердаки!
«Египетские чердаки» находились в полуразвалившихся домах на Фонтанке, у вечно перестраивающегося Египетского моста, и слыли любимым местом для игр окрестной детворы. Дома эти были расселены, но мальчишки знали все лазейки. Там, на чердаках, хранилось много всякой всячины, и, если покопаться в пыльном хламе, можно было обнаружить настоящую ценность. Например, дореволюционную консервную банку из-под французских сардин, круглую неработающую вспышку от фотоаппарата или старый беззубый аккордеон. А если повезет, то и сломанную удочку. Пацаны же вполне серьезно хотели найти настоящую забинтованную мумию, недаром же чердаки звались «египетскими». Участковый гонял мальчишек, но не всегда поспевал за ними, а ощущение погони рождало восхитительный дух приключений и пьянящее чувство настоящего счастья.
Алеша уже спрыгнул с подоконника, но мысль о шпионе остановила его: «Нет. Я все-таки должен дождаться его и выследить. Должен!»
Он с сожалением махнул ребятам, качая понурой головой, и уже было задумался о неправильном выборе наблюдательного поста, как вдруг был с лихвой вознагражден: из подворотни показался полосатый шарф.
Алеша мгновенно нырнул за занавеску.
Мужчина постоял немного, глядя на окна его комнаты, походил взад-вперед, вынул сигарету из пачки, закурил. Что-то явно лежало у него за пазухой – один лацкан пиджака немного оттопыривался.
«Там пистолет!» – подумал Алеша, и сердце его забилось сильнее.
Мимо шныряли прохожие, не обращая на диверсанта никакого внимания. Он, напротив, вглядывался в каждого из тех, кто появлялся из дворовой арки или же из-за поворота.
«Ждет кого-то!» – Алеша сглотнул и вцепился ногтями в подоконник.
Несколько раз мужчина кидал взгляд на окно – и каждый раз дыхание Алеши перехватывало, он вытягивался по струнке, боясь, что занавеска колыхнется и выдаст его.
Мужчина курил, обхватив сигарету двумя пальцами, как делали иногда хулиганы, и Алеша понял: тот обдумывает коварный план. Точно! Ведь даже в кино отрицательные герои курят именно так – как шпана или уголовники, – а иначе как же зрители поймут, что они плохие?
И вдруг из подворотни вышла мама с авоськой в руках.
«Уходи, мама!» – шептал Алеша, кусая костяшки пальцев.
Но мама уходить и не думала. Она ответно улыбнулась незнакомцу, качнула рукой, и темно-коричневые кирпичики хозяйственного мыла, лежавшие в авоське безо всякой обертки, стукнули ее по икрам. Мужчина подмигнул маме и вытащил из-за пазухи… Тут Алеша не выдержал, резко отодвинул занавеску, прильнул к окну и уже готов был закричать… Но мужчина вытащил не пистолет, а букетик ландышей.
От сердца отлегло, и тут же снова напала тревога:
«Зубы заговаривает! В доверие втирается!»
Алеша хотел было открыть окно и крикнуть маме, чтобы бежала прочь, но вовремя одумался: ведь так он точно спугнет шпиона.
Незнакомец что-то настойчиво говорил маме, она сначала пожимала плечами, потом кивнула и быстро пошла – почти побежала – к входной двери их дома.
Влетев в комнату, возбужденная мама бросила авоську прямо на пол, кинулась к шкафу и достала единственное выходное платье – желтое, в мелкий горошек, купленное на скудную премию. Это платье она надевала только раз в жизни – на какое-то торжественное мероприятие в НИИ, где проработала восемь лет. Повесив его на низенькую ширму, мама схватила шкатулку с комода, высыпала на скатерть шпильки и булавки, выудила маленькую перламутровую брошку-раковинку. Глаза ее горели.
– Алешенька, поставь, пожалуйста, ландыши в вазочку. Вон в ту, маленькую.
Она суетилась, собирая какие-то предметы в черную лакированную сумочку.
– Мама, ты уходишь? – недоуменно спросил Алеша. – Кто это там, на улице, с кем ты разговаривала?
– Это коллега из Ивангорода. Он в Ленинграде до вечера, приехал на выходной.
– Мама! Это никакой не коллега! Это диверсант! Шпион!
– Ну что ты такое говоришь, сынок! – засмеялась мама. – Его зовут Константин Захарович. Дядя Костя. Помнишь, я тебе как-то рассказывала, он инженер.
Она выпорхнула из-за ширмы, поправляя платье, взбила у зеркала волосы.
На пороге появилась бабушка Валя с дымящейся сковородкой.
– Маринка, куда собралась?
– Я обедать не буду. Вы с Алешей поешьте, а мне надо поговорить с человеком!
Не успела бабушка Валя опомниться, как мама выскочила за дверь.
– Готовишь тут, корячишься на кухне… – Она громыхнула сковородкой о железную подставку. – Руки мыть – и за стол.
Но Алеши уже и след простыл.
Он долго крался за ними дворами, прячась за водосточные трубы и газетные киоски. Мама держала шпиона под руку, заливисто смеялась, когда он что-то говорил ей, и даже со спины казалась счастливой. Они дошли до кинотеатра «Москва» и, постояв в кассу минут пятнадцать, зашли в зал. На большой афише было выведено черной краской: «Возраст любви». Мама смотрела этот фильм раз пять, наверное. А вот Алеша ни разу. Даже если бы у него хватило денег на билет, билетерша все равно не впустила бы: уже по названию ясно, что фильм для взрослых.
Алеша всматривался в нарисованные раскосые глаза Лолиты Торрес на плакате и боролся со смешанными чувствами. Душу поскребывала и ревность, и обида, и гнев на маму, что пошла в кино с этим… И огромное разочарование в том, что шпион не стопроцентно уже шпион, есть сомнения. Хотя, может, он решил втереться в доверие к маме, сразить ее букетом ландышей и заграничным фильмом, а потом…
Мимо афиши прошел милиционер в форме, и Алеше даже пришла в голову мысль, что надо бы догнать его и высказать свои подозрения. Но передумал.
Он бродил по соседним улицам все время, пока шел фильм, затем вернулся к кинотеатру, встал за обувной будкой на углу и наблюдал, как неспешно вытекает поток людей из боковой двери. Все галдят, обсуждают фильм, молоденькие девушки подносят белоснежные платочки к уголкам глаз. И вот наконец мама и «дядя Костя». Идут, смеются. Словно и не переставали разговаривать, и фильма не видели. Алеша представил, как с соседнего ряда им шикают, что мешают другим смотреть, они затихают и некоторое время сидят молча, пытаясь сообразить, что происходит на экране. И руки их на подлокотниках кресел соприкасаются… И сделалось отчего-то очень больно.
Они пошли в сторону дома и долго топтались у парадной, всё не могли распрощаться. Алеша наблюдал за ними на расстоянии и отчаянно желал, чтобы мамин кавалер скорее ушел. А он все не уходил. Алеша подкрался чуть ближе, отделяемый от них лишь стоящим грузовичком. Впрочем, он и не особо прятался: по всей вероятности, мама и «коллега» вообще не видели, что творится вокруг.
– Я поеду, Мариночка. Боюсь на автобус опоздать.
– Костя, поднялся бы! Я тебя с сыном познакомлю. И с мамой.
– В следующий раз, моя королева.
«Моя королева» больно уколола Алешу. Это мама, мама! Самая родная и дорогая – и вдруг «его королева»! Да кто он, вообще, такой?
– Неделя быстро пройдет, вот увидишь! – сказал «дядя Костя», поцеловал маму и зашагал прочь.
Алеша до крови закусил губу. Что это за новости: какой-то дядя Костя из Ивангорода приезжает раз в неделю в Ленинград, к маме, дарит цветы, водит в кино, зачем-то целует ее! Это неправильно, неправильно! Так не должно быть!
Вечером, выслушав от бабушки Вали десятиминутную отповедь о том, какой он неблагодарный внук и больше макарон по-флотски он не увидит, и набив голодный желудок всем, что втихаря нашел в доме, хотя и сказал, что сыт, Алеша обнял колонну и с трудом сдержал слезы. И почувствовал такую злость к «коллеге из Ивангорода», какую, пожалуй, никогда еще не испытывал.
В следующую субботу Алеша шел домой после дворового футбола и слушал, как Митя Смирнов в который раз пересказывает фильм «Следы на снегу»:
– …А тот ему – тыдыщ! А этот тоже – тыдыщ! И грохнулся!
– Диверсант? Или наш?
– Оба. Ты слушай! И еще собака такая – тынс! Хвать его – и повалила на снег!
– Кого?
– Да диверсанта же!
Мите повезло. Фильм еще не вышел в прокат в Ленинграде, а он уже успел посмотреть его в Москве, когда гостил у тетки.
– Митька, а ты можешь отличить диверсанта от нашего?
– Раз плюнуть.
– Прямо-таки раз плюнуть? А если всё, как у наших? И одежда, и обувь, и акцент?
Митя задумался и весомо ответил:
– По глазам. У шпионов знаешь какие глаза… Злющие.
«Верно! По глазам!» – подумал Алеша и тут снова увидел «дядю Костю». Тот стоял возле их дома, уже не пряча за лацкан пиджака букетик, и вид у него был рассеянный, но счастливый.
– Ну ладно, Митька, пока! – поспешно сказал Алеша, помахал другу кепкой и, недолго раздумывая, подошел к «дяде Косте».
– Если вы Марину поджидаете, она до трех на работе, – сказал он как бы невзначай.
Тот повернул к нему голову, и Алеша заметил, как он смутился.
«Нет, определенно у настоящего диверсанта должна быть… Как ее?.. Выдержка! А этот тип если и диверсант, то… какой-то бракованный».
– Постой! Я тебя знаю. Ты мне пятнашку дал на телефон на прошлой неделе. Выручил.
Алеша кивнул.
– Откуда про Марину знаешь?
Алеша напустил важный вид и хотел было гордо заявить, как в кино: «Я все про всех тут знаю», но мужчина вдруг хлопнул его по плечу:
– Да ты, часом, не Алеша ли? Маринин сын?
Алеша снова кивнул.
– Я так и подумал. Вы очень похожи.
Алеша разглядывал его. Худое лицо, скулы немного выпирают. На подбородке царапина. И глаза… Правильно Митька говорит: шпиона по глазам видать. У «дяди Кости» была явная близорукость, он щурился, отчего казался нелепым и смешным, и представить, что он этими вот глазами высматривает, как навредить, было просто глупо.
– Почему вы не наденете очки? – спросил Алеша, видя, как тот оттянул кончиком пальца веко к виску, вглядываясь в людей, идущих от остановки.
– Ты понимаешь, дружок, я разбил их. Да и мама твоя говорит, что, когда я в очках, надо мной сразу хочется взять шефство.
– А шарф зачем носите?
«Дядя Костя» погладил полосатый шарф, обмотанный вокруг худой шеи, и улыбнулся куда-то «в себя»:
– Мама твоя подарила.
Алеша пожал плечами. Не потому, что не верил в мамину способность подарить чужому человеку шарф, а потому, что этот мамин кавалер – с его нелепыми длинными руками и худой шеей, дурацким букетиком понурых ландышей, а главное, совершенно «неправильными», «недиверсантскими» глазами – никак не укладывался в образ того злостного врага, о котором он писал под диктовку Варвары Гурьевны. Никак не укладывался!
Алеша наскоро попрощался и со всех ног побежал домой.
– Что значит – обознались? – гремела Варвара Гурьевна. – Зеленый ты пионэр, несознательный, совесть у тебя зачаточная! Это в диверсантской школе в первом классе проходят: охмурить бабёшку, цветочки всучить и сделать из нее сообщницу! Следишь за мыслью?
– Мама не сообщница! – заступился за маму Алеша.
Он уже жалел, что рассказал все соседке. Варвара Гурьевна отмеривала шагами комнату, и половицы под ее тапками поддакивающе поскрипывали.
– Вскружил голову нашей Маринке, а она и растеклась на безмужичье!
– Да не шпион он! Вон даже меня не заметил, когда я следом крался.
– Он притворился. Это они могут, это они запросто! Сам же говорил: курит этот тип, как шпана, на окна ваши таращится.
– Так он, наверное, маму высматривал…
– Глупости. Надо обо всем доложить. Пусть там, – палец Варвары Гурьевны указал на желтый подтек на потолке, – та-а-ам как следует разберутся. Садись, пиши.
– Не буду… – тихо сказал Алеша.
Но соседка услышала. Она замерла на секунду, точно паук перед тем, как напасть на муху, и обрушила на Алешу обвинительную речь.
«Взрослые всегда говорят правду», – крутилась в Алешиной голове детская истина. Он привык верить взрослым, а как же иначе? Ведь взрослые дольше живут на свете, больше повидали… А вдруг Варвара Гурьевна все же права?
Сомнения боролись в Алешиной голове с горькой щемящей ревностью. Злость на дядю Костю не проходила, и он, по правде, даже желал, чтобы тот оказался врагом. Тогда его схватят, посадят в тюрьму, и они с мамой будут вдвоем, только вдвоем! Но в глубине души Алеша понимал, что это лишь мечта. Да, дядя Костя гад. Но не шпион! Одни его близорукие глаза убивали все красивые шпионские версии. «Безочковая недокобра».
– Вот руку на отсечение даю, скоро этот тип въедет в твою комнату, обустроится, как у себя дома, отнимет у тебя бинокль и – следишь за мыслью? – засядет чертежи из бюро высматривать, – не унималась Варвара Гурьевна.
Алеша представил, как она засучивает рукав старого пестрого халата по локоть, протягивает тощую бело-желтую руку, и руку эту кто-то отсекает огромным топором.
– Чего морщишься, будто кислятину съел? Так будешь писать?
– Нет.
На следующий день, в воскресенье, взволнованная мама сообщила, что к обеду надо ждать гостей. Бабушка Валя заохала и побежала ставить опару для теста, сообщив соседям, что сегодня придет на смотрины жених, вдовец из Ивангорода. Мама, светящаяся, помолодевшая, занялась уборкой, споро наводя порядок на полке с книгами и в серванте. Вручив Алеше тряпку, она велела отмыть каракули с колонны.
Алеша оттирал криво нарисованную тачанку и все думал свою тяжелую думу. Мама, его родная мама, принадлежащая только ему, влюбилась в этого нелепого человека. Даже смешно. В ее возрасте! Алеше казалось, что это так неприлично – быть напоказ счастливой и влюбленной.
Колонна отмывалась плохо, от тряпки оставались серые разводы.
– Алеша, что ты грязь размазываешь!
Мама подошла ближе, сощурилась от яркого июньского солнца, и Алеша заметил сеточку мелких морщинок в уголках ее глаз. Как он не замечал раньше? Морщинки не делали маму некрасивой, но Алеша знал от Арарата Суреновича, что у невесты кожа должна быть натянута, тугая, как на яблоке. Мысль о том, что мама постарела, была до боли неприятна, обидна для Алеши. И тут же родилось подленькое желание, чтобы дядя Костя увидел ее такой. Непременно такой – в старом халатике, перешитом из сарафана бабушки Вали, с растрепанными волосами, выбившимися из-под выцветшей косынки, с ненакрашенными губами и обязательно с морщинками у глаз. Вот увидит ивангородский жених такую маму и откажется от нее! И снова все станет как прежде: мама будет ездить с ним гулять в парк Победы, и покупать сахарную вату, и играть в настольные игры по вечерам.
– О чем задумался, сынок? – ласково спросила мама.
И Алеша устыдился своих нехороших мыслей, прильнул лбом к ее плечу, и так захотелось обнять ее, но руки были грязные.
Мама улыбнулась, погладила его по волосам.
– Ты самолет не оттирай. Уж больно он у тебя хорош!
…Вернулась из кухни бабушка Валя и отправила Алешу в магазин за хлебом и подсолнечным маслом, снабдив зеленой бутылкой с узким длинным горлышком и, как всегда, выдав ценные указания насчет плутоватых продавщиц.
Отстояв в две очереди и вернувшись домой, Алеша еще в коридоре понял, что в его комнате, помимо мамы и бабушки, есть кто-то посторонний. Надо было в звонок позвонить, а он открыл дверь своим ключом – теперь вот стой и соображай, как набраться смелости и войти.
Алеша прошелся по коридору, пиная сдутый футбольный мяч и соображая, сказать просто «здрассте» или «привет, давно не виделись». Почти никого из соседей дома не было, и только заезжий племянник Зайцевых, второклассник Антоха, неожиданно выскочил от Варвары Гурьевны. Он дыхнул на Алешу сладким духом ириски и, шмыгнув носом, умчался на кухню. Было заметно, что его подбородок и руки вымазаны чернилами.
Тут дверь Алешиной комнаты отворилась, и высунувшаяся голова бабушки Вали изобразила немой вопрос. Отступать было некуда.
В комнате за столом сидел дядя Костя и держал на коленях большеглазую кудрявую девчушку лет трех. При виде Алеши он улыбнулся и поставил девочку на пол.
– Лёля, ну что стоишь? Подойди, обними нового братика.
Глазастая Лёля покорно сделала пару шажков, обняла Алешу за живот и сразу же отошла назад, на ту самую точку в полу, с которой сошла.
– Привет, – удивленно вымолвил Алеша.
Лёля посмотрела на него глазами лемура и как-то по-взрослому вздохнула.
Бабушка Валя принялась расписывать достоинства внука: и какой он прилежный ученик, и тимуровец, и учителя хвалят. Как будто это к нему пришли свататься, а не к маме. Алеша даже хмыкнул.
– Один только изъян, – подлила ложку дегтя бабушка. – Верит всему, что ему говорят. Простодушный. Так что вы, Константин Захарович, с нашим Алешей зазря не шутите.
– А мы зазря не будем, – заулыбался гость. – Мы правду скажем, без шуток.
Глазастая Лёля кивнула и взяла Алешу за руку.
Правда же заключалась в том, что мама и дядя Костя вскоре женятся. И что теперь у Алеши будет самая настоящая семья – с папой и сестренкой. И что теперь они все вместе будут жить в Ивангороде, в большом деревянном доме с палисадником, мама устроится на рыбный комбинат, а Алеша в сентябре пойдет в новую школу. Бабушка Валя тут же подхватила, что на каникулы-то уж точно он будет гостить здесь и она разрешит ему всякие приятные безобразия – например, иногда прыгать на ее оттоманке.
Все звучало так, как будто от его, Алешиного, ответа зависело, будет свадьба или нет.
Алеша понимал, что сейчас все смотрят на него, пытаются по выражению лица прочитать реакцию. А вот он намеренно сделает непроницаемую каменную физиономию, как разведчик! Алеша усадил Лёлю на стул, сам же взгромоздился на подоконник.
Что теперь будет? Зачем ему «папа» в полосатом шарфе? И еще «сестренка»? Ладно бы, братик был, он бы его в футбол научил гонять, а то девчонка! И переезжать в Ивангород из Ленинграда он не хочет. Да ни за что на свете! Здесь его колонна, его Родина (с большой буквы), и кто дал им – им! – право ее у него отнимать?
Алеша почувствовал кислый комок в горле и понял, что сейчас появятся позорные слезы. Он быстро заморгал и отвернулся к окну. Бабушка Валя все говорила, а Алеша смотрел на улицу и думал, что если бы свершилось чудо и дядя Костя оказался взаправду шпионом, как думает Варвара Гурьевна, то он, Алеша, был бы даже очень рад этому. Диверсанта «дядю Костю» доблестная милиция повалила бы и связала, как в пересказанном Митей Смирновым фильме «Следы на снегу». И всем бы стало хорошо. И никуда из комнаты с колонной уезжать не надо было бы…
Тут он увидел в окне Антоху. Тот бежал, подпрыгивая и поддавая сандалией камешки на тротуаре, а в руке у него был конверт.
Алеша прислонился лбом к стеклу, и мысли понеслись чехардой. Он вдруг вспомнил, как минут десять назад видел зайцевского племянника в коридоре и у того были испачканы чернилами руки и подбородок. Варвара Гурьевна! Нашла все-таки писца на кляузы!
И вдруг так ясно перед глазами встала картина: приезжает милиция, забирает дядю Костю как шпиона, мама сидит бледная, Лёля ревет, бабушка Валя хватается за валидол.
Алеша вскочил на подоконник и что есть мочи крикнул в открытую форточку:
– Антоха, стой! В полосатом шарфе не шпион! Это неправда!
Он спрыгнул и со всех ног помчался вон из комнаты – догонять Антоху. Никто даже не успел ничего крикнуть ему вдогонку.
…Выбежав на улицу, Алеша с ужасом обнаружил, что зайцевского племянника нигде нет. Он стремглав помчался к почте, на ходу повторяя:
– Неправда, неправда! Он не шпион! Это несправедливо! – И как же защемило в душе за то, что он писал вот такие же письма под диктовку, что верил словам соседки!
Не обнаружив Антоху на почте, Алеша с досады стукнул по водосточной трубе – да так, что свело пальцы. Но тут же пришла догадка: Варвара Гурьевна, наверное, опасаясь слежки, послала Антоху к какому-нибудь дальнему ящику. Точно!
Алеша знал район как свои пять пальцев. «Дальний» ящик висел на доме, где булочная, на углу 7-й Красноармейской. И если приезжий племянник пойдет обычным путем, как ему указали, то он, Алеша, догонит его дворами!
Проскочив через сеть двориков, он выбежал к булочной. Антоха тянулся конвертом к беззубой прорези в синем почтовом ящике, озираясь по сторонам и приподнимаясь на носки.
– Стой! – Алеша подскочил к нему, схватил за рубашку.
Но было поздно. Пухлый конверт пролез в щель, и ящик с аппетитом проглотил его, хлопнув по пальцам железной крышкой с козырьком.
– Ты что пихаешься? – заныл Антоха.
Алеша схватил его за плечи и тряхнул.
– А ну говори, что вы там понаписали?
– Военная тайна, – не моргнув, отчеканил Антоха.
– Говори, стукач! – заорал Алеша, начисто позабыв, что еще неделю назад сам был таким же вот стукачом. – Про шпиона в полосатом шарфе писали?
Он схватил Антоху за подбородок и с силой прижал к стене.
– Отвечай! Про полосатый шарф и шпиона писали?
Антоха в ужасе пискнул и закивал.
– Это не он, понимаешь? Это ошибка!
Антоха захлопал глазами и заревел:
– Отпусти! Я больше не буду!
Алеша расслабил руку.
– И что? И что теперь делать?
Антоха вырвался и побежал прочь.
Алеша с ненавистью посмотрел на ящик. На нем, под плотно закрытой пастью, была прибита табличка: «Выемка писем производится…» Оставалось лишь одно: дождаться, когда эту выемку произведут.
Часа два он просидел под ящиком и посекундно глядел то вправо, то влево, высматривая почтальона. Глаза устали настолько, что он уже не различал в прохожих ни мужчин, ни женщин, а лишь одни бредущие по тротуару тени. Пошел дождь – сначала слабый, потом припустил настоящий летний ливень, с барабанной дробью и пузырями на лужах. Алеша промок насквозь, замерз. Какие-то сердобольные женщины, пробегая мимо и борясь с выгибаемыми ветром зонтами, наклонялись к нему, спрашивали, почему он не бежит домой. Он лишь мотал головой и отвечал, что так закаляется. Женщины пожимали плечами, и косые спицы дождя уносили их прочь. Алеша обхватил себя руками и закрыл глаза. Поделом ему! Нельзя верить всем подряд, надо соображать собственной головой! Теперь он наверняка простудится и умрет, а почтальон подойдет, посмотрит – подумаешь, мальчик лежит, – перешагнет через его труп, вынет письма и уйдет прочь.
– Вот это номер! Что мокнешь, сосед? – склонилось к нему усатое лицо в капюшоне брезентовой плащ-палатки.
– Арарат Суренович… – пробормотал Алеша и чихнул.
– Ты поспорил, что ли, с кем? Или домой заявиться боишься?
– Я почтальона жду.
И Алеша выложил соседу всё: и про письма-кляузы Варвары Гурьевны, и про то, что сам в этих кляузах участвовал, и про дядю Костю, и про зайцевское опущенное письмо.
– Понимаете, Арарат Суренович, я никак не могу уйти, пока не дождусь почтальона. А то письмо уйдет по назначению, и случится беда.
Арарат Суренович нахмурился, затем снял плащ-палатку, укутал в него Алешу и обещал вернуться, дав «честное бакинское», что приведет почтальона.
И правда, минут через пять Алеша увидел, как сосед тащит за собой старичка в фуражке и форменной куртке, да еще ругается при этом на русском и армянском.
Дождь уже стихал. Старичок, сердито ворча, вставил мешок в железные пазы на днище, повернул ключ и, похлопывая по бокам ящика, словно тот был коровой, надоил писем и открыток по самое мешочное горлышко.
– Ищи, – сказал Арарат Суренович, придвигая мешок Алеше. – А ты, брат почтальон, не сердись. У тебя на глазах мальчик в мужчину формируется.
Нужное письмо оказалось сверху. Алеша прочитал на конверте «В Президиум Верховного Совета СССР». И обратный адрес – его дом, квартира и отправитель: Птах В. Г.
– Что делать с ним будешь? – прищурился Арарат Суренович.
– Не знаю, – искренне ответил Алеша. – Я подумаю.
– Подумай.
Думал Алеша недолго – ровно до того момента, как дошел до парапета набережной Фонтанки. Еще раз взглянул на конверт, который не посмел вскрыть, и, привязав к нему камень шнурком от ботинка, бросил в мутную серую воду. Разошлись круги по воде, точно перебрались сами собой струны, и стало так легко и хорошо на душе, что Алеша засмеялся.
В Ивангород приехали через неделю. Не насовсем пока, а так, познакомиться. Алешу встретили лохматый пес Гунька и важный кот Банан, оба одинаково серьезные, немногословные, без тявков и мявков следовали по пятам, пока дядя Костя показывал Алеше с мамой дом. Большеглазая Лёля крепко держала новоиспеченного братца за руку, как будто боялась, что он улетит, как надутый газом ярмарочный шарик.
– А это что? – удивленно спросил Алеша, войдя в светлую горницу.
– Как что? – откашлялся дядя Костя. – Это комната твоя. Будешь в ней полновластный хозяин.
– А дырка зачем? – Алеша показал на отверстие в центре дощатого пола.
– Так я подкопал немного, до фундамента. Не бойся, не надует зимой.
– Зачем? – поднял брови Алеша.
– Так это… Колонну деревянную тут тебе сделаю. Уже бревно подыскал. Оштукатурю, высохнет – покрашу. А хочешь, вместе, водоэмульсионкой…
– Колонну? – оторопел Алеша.
– Ну да. – Дядя Костя поправил новые очки на носу и поднял над головой руки. – Во-от такенная будет, до потолка. Это чтобы тебе комфортно было, вроде как кусочек Родины. Мама предупреждала, что без колонны тебе тоскливо.
Вернувшись в Ленинград на окончательные сборы-проводы, Алеша с мамой вдруг обнаружили, что дверь Варвары Гурьевны закрыта на большой амбарный замок. Бабушка Валя повела плечами:
– Вообразите, возвращаюсь из прачечной, а у парадной карета «скорой помощи». И два красавца санитара ее, горемычную, под белы рученьки выводят. И она их спрашивает: «В Президиум?» А те кивают: в Президиум, мол. Записку оставила. Что все про нас в верхах расскажет. Про то, что Арарат яд в ступе толчет, а Зайцевы нарочно иностранные языки учат, чтобы с врагом разговаривать. А про меня, старую, – что на метле летаю по нечётным числам. – Бабушка Валя фыркнула и пошла ставить чайник, на ходу приговаривая: – А чего это по нечётным? Я и по чётным тоже могу.
Комната у Алеши светлая, просторная. Почти такая же, как в Ленинграде, только окна в полисадник, а в нем жимолость. На обоях – ромбики летают над вазонами, точно бабочки, Алеша обожает гладить их рукой, ощущать под ладонью выпуклость рисунка.
А по центру комнаты колонна торчит, пахнет дубом и свежей краской.
– Лёля, ты крепче мелок-то держи. Что ты тут нарисовала?
– Каляку-маляку! – гордо подняла подбородок сестренка.
– Дай покажу, как надо.
Алеша взял ее ручку с мелком и вывел незатейливую треугольную елочку с красной звездой на макушке.
– Это ничего страшного, Лёль, что ты девочка. Ты не переживай особо. Подрастешь чуть-чуть – я тебя истребитель научу рисовать. И танк Т-34. Хочешь?
Лёля кивнула.
Алеша отошел на пару шагов, полюбовался рисунком. Постоял немного и обнял колонну. Такая вот у него теперь Родина (с большой буквы). Такой вот центр Вселенной – как раз там, где колонна торчит. Ведь не случайно же торчит – надо же этот вселенский центр как-то обозначить.
Глядя на Алешу, глазастая Лёля тоже ткнулась лобиком в нарисованную елочку и обхватила колонну ручками.