О н стоял против солнца. Уши прозрачные, розовые на солнечный просвет, точно у кролика. Вихрастая макушка, шейка с кадыком, веснушки по всему лицу разбрызганы. Не знай Санька, что это самый настоящий живой американец, никогда не поверил бы.
Классная комната была наполнена майским светом, портреты Толстого и Горького на стене подмигивали солнечными зайчиками на черной типографской краске, а торжественная стенгазета, написанная хорошим («учебниковским», как говорил Санька) английским языком, вещала о безмерной радости советских пионеров ленинградской школы № 272 встречать делегацию учащихся из Северной Каролины. «Но-ос Кэрола́йнэ», как произнес их американский скаутский вожак с подходящим вожакским именем Джо.
Ребят, конечно, к этой встрече готовили тщательно. Надо ли говорить, что показательный пятый класс «собирали», как конструктор, из двух: пятого «А» и пятого «Б». Активисты чуть было не подрались в жарком споре, какую букву присвоить стихийно слепленному классу – по количеству представителей или по количеству сносно говорящих по-английски. Так и не договорились, а диспут прервал специалист из роно, примиривший готовые подраться стороны коротким весомым аргументом: американцам все равно.
На подготовку выделили две недели. Как Санька попал в отобранную группу, он сам понимал с трудом – ведь далеко не отличник, по английскому всегда был трояк. Хотя школа была «с углубленным изучением иностранного языка» и трояк этот означал, что пятиклассник в принципе англицкую речь разумеет и даже способен дать себя понять, но Санька был уверен, что припасли его на крайний случай, а общаться не дадут. Скорее предъявят, как цирковую обезьянку, – смотрите, мол, товарищи американцы, вот капитан лучшей футбольной команды в районе.
Чинно восседали у классной доски взрослые: учителя и вожатые – нарядные, с брошками, с халами на головах, потели в нейлоновых блузах; а единственный мужчина – физик в подобающей случаю коричневой тройке с пижонским платочком, торчащим из нагрудного кармана, с тщательно зачесанными редкими прядями наискось, на блестящую яйцеобразную лысину, притягивал взгляды всех – настолько был колоритен. Физика взяли для дисциплины, по-английски он не говорил, но так активно кивал на каждую интонационно законченную нерусскую фразу, что даже завуч уважительно ему заулыбалась. Был еще тот самый представитель роно в сером костюме, но он то появлялся в классе, то исчезал, будто бы растворялся в воздухе, так что никто не поручился бы за полное его присутствие или, наоборот, отсутствие на мероприятии.
Дети, с вымытыми шеями, в парадной пионерской форме, с отутюженными галстуками и проверенными дежурными пионерами ногтями (нет ли позорной траурной каемки), сидели за партами, плакатно положив руки одну на другую, как их учили когда-то в первом классе. Парты тоже собирали по сусекам, со всех кабинетов, – чтобы были без чирканий и царапин. В общем, старались соответствовать.
Закончилась торжественная часть. Председатель совета отряда Аня Скоблова поставленным голосом чтеца отбарабанила замусоленный бесконечными репетициями текст приветствия. Из того, что уловил Санька, пионеры и скауты – послы дружбы и мира, а 1978 год останется в истории мостом, перекинутым… Дальше Санькины познания в английском давали трещину, он перестал вникать и принялся с интересом рассматривать американцев. Для него да и для всех ребятишек это были натуральные инопланетяне.
Санька таращился на пацаненка с розовыми ушами, выделенного непосредственно ему для общения, и все никак не мог свести воедино его абсолютно свойский образ и акулий облик капиталиста, который обсуждался все его школьные годы при каждом удобном случае. Вот он стоит перед ним, империалист в желтом галстуке с черной полосой, завязанном хитрым узелком у горла, – не так, как завязывали пионерский. Улыбается. Санька, вспомнив наставления вожатых, растянул рот в улыбке, обнажая дырку от выбитого накануне в дворовой драке зуба. Американец тоже разглядывал Саньку, как удивительное насекомое, так открыто, что Санька засмущался, хотел было почесать пятерней макушку, но вспомнил, что чесаться пионерам было не велено. Чего капиталист лыбится? Нашел смешное что в Саньке? Может, выбитый зуб его насмешил? Санька всунул язык в дырку между зубами и вновь заулыбался американцу, на этот раз вызывающе.
Ребятишек из Северной Каролины было пятнадцать. К каждому из них приставили по советскому десятикласснику из Санькиной же школы, тоже специально отобранному, в обязанности которого входило обозначить ход беседы, усилить ее (беседу) правильной направленностью и вообще помочь течению словообмена «пионер – скаут».
Отведенного Саньке парнишку «усилили» долговязой отличницей Валькой Стручковой. Санька знал ее еще с младших классов, когда-то она, в то время член совета школьной пионерской дружины, выступала против принятия в пионеры «шайки отпетых сорванцов, позорящих район». А Санька был в «шайке» не последним винтиком. В тот же самый год Стручкова была Снегуркой на школьной елке, и Санька с пацанами от души закидали ее самодельными липкими снежками, слепленными из ваты с крахмальным клейстером, испортив драгоценный костюм и, к всеобщему пацанскому удовольствию, доведя воображалу до слёз. А в пионеры Саньку все равно приняли и капитанство в футбольной команде доверили. То-то же! Впрочем, он действительно играл в футбол лучше всех дворовых сверстников.
Валька сердито зыркнула на Саньку кругленькими глазками и кивнула: здоровайтесь, мол. Поздоровались. Имя у скаута потрясающее, короткое и красивое – Дик Пен. Просто и эффектно. «Александр Востриков» звучит, конечно, тоже ничего, но длинней и обыденней. Дик Пен… Что-то в имени американца кольнуло Саньку, что-то неуловимое и знакомое.
Пожали друг другу руки: Санька подал правую, скаут – левую, такая у них традиция.
Сели за парту. Санька сыграл роль хорошо воспитанного мальчика – принес третий стул для Стручковой. Украдкой взглянул на Пена: оценил ли тот? Ничего не понять по этой улыбающейся роже!
– Какое у тебя красивое имя – Алекзандр. Как Алекзандр Македонский! – не переставая улыбаться, сказал американец.
Саньку удручил звук «з» в середине его имени, но что уж поделаешь, нюансы произношения!
– Надо переводить или сам допрешь? – буркнула Валька.
– Сама такая! – огрызнулся Санька и, повернувшись к скауту, выпалил по-английски: – У тебя тоже красивое. «Пен» – это то, чем пишут?
Американец секунду соображал, потом до него дошло, что русский мальчик перевел его фамилию как pen – «ручка». И засмеялся открыто и переливисто.
– Нет, нет, Алекзандр. «Пен» – это от другого слова. Это фамилия наша родовая. Оу и намучился я с ней! Меня лет с четырех Питером Пеном дразнили. Знаешь, сказка есть такая? Ну и как подходит время карнавала в школе, меня всё Питером Пеном наряжают. Я уж и не знал, как отвертеться!
Санька зыркнул на Вальку. Та, к своему ужасу, про Питера Пена знала не больше Саньки, но перевела монолог Дика добросовестно.
– Помнишь, там мальчик такой летал с детьми? – не унимался Дик.
– Мальчик? Летал? – Санька удивленно взглянул на него.
Американец принялся увлеченно пересказывать «Питера Пена», Валька же, покачивая в такт головой, пнула Саньку ногой под столом, чтобы делал то же самое. Санька закивал, как китайский болванчик. И невероятно захотелось рассказать этому интуристу про книжки, которые он сам любил, – про Васька́ Трубачёва, про Витю Малеева, про Дениску. Ну и, конечно, про «Трех мушкетеров» – отец добыл их на талончики от сданной макулатуры, а уж мушкетеры эти завладели Санькиной головой целиком, хоть бабушка и пыталась убедить семью, что мальцу «рановато ишшо, там про любовь имеется».
Эх, владеть бы инглишем свободно, можно было бы без помощи этой противной Стручковой поболтать обо всем!
– Востриков, давай переводи тему на другую, а то опозоришься с ихними сказками. – Валька выразительно взглянула на Саньку.
Санька уловил паузу в воодушевленной речи скаута и затянул вызубренный текст о пионерском галстуке.
Пен перестал так вызывающе улыбаться, поводил глазами по потолку и стенам класса и ответил подготовленным монологом о галстуке скаута: почему такие цвета да какого рожна на нем полоска. Стручкова нехотя помогала Саньке понять смысл речи Пена, сама же все косилась в сторону симпатяги вожака Джо, вокруг которого качали халами на головах три учительницы английского.
Когда снова пришла Санькина очередь говорить, он с ужасом осознал, что второй «обязательный» текст, что долбили на английском целую четверть, – о том, как пионеры вступают в тимуровские бригады и помогают пенсионерам, – он забыл напрочь.
– Ауа пайаниар организейшн… – начал было он, запнулся, повторил несколько раз «организейшн», почесал, вопреки запретам, вихрастую макушку и замолчал.
Был еще третий текст, посложнее, про советских космонавтов. Санька отчаянно рылся в закоулках памяти, выуживая оттуда Гагарина и Титова, но, кроме стартовой фразы «Ауа совьет козманотс», пробубненной смело и значимо, дальше по тексту так ничего путного и не вспомнил. Валька ехидно поджала губы. Санька вздрогнул, стряхнул с себя наваждение «организейшнов» и «козманотов» и принялся по второму кругу рассказывать о пионерском галстуке, на этот раз с особым выражением.
После первых трех предложений Дик прервал его, махнул рукой, словно старался отогнать мошкару пионерских призраков, и спросил:
– А что ты любишь?
Вот так запросто: «А что ты любишь?»
Санька любил ромовую бабу, свежую, с хрустящей белой глазурной макушкой и мокрым сладким бисквитным низом. И бабушкины утренние сырники с изюмом. И жженый сахар, расплавленный втихаря в сестренкином кофейнике из кукольного набора. И еще томатный сок в магазине на углу – продавщица доила его из большого стеклянного соска, а рядом ложечка гнездилась в стакане с солью, розовой и мокрой… Но как тут скажешь американцу?
– Я люблю, когда мир во всем мире.
Валька одобрительно кивнула ему.
– Нет, Алекзандр, вот ты, лично ты, что любишь делать после уроков или в воскресенье?
Ну как он скажет ему об этом? Санька любил кататься в автобусе № 10 – влезть на остановке в первую, «пенсионерскую» дверь, встать за водительской дверцей и ехать так до кольца, наблюдая за тем, как вертят руль сильные руки, а дорога асфальтированная бежит крапчатой лентой под колеса. В дождь особенно хорошо: «дворники» трутся о стекло тонкими черными прутьями – класс! А само автобусное стекло за водителем горбатое, ему всегда хотелось погладить этот горб. И запах низкосортной непрогоревшей солярки – как же Санька обожал его!
Что он любит делать после уроков? Вот ведь вопросец! Еще он любит кататься на трамвайной колбасе, жаль, таких трамваев осталось мало, не то что в отцово детство. Любит класть пистоны на блестящие рельсы и слушать звуки канонады, когда трамвай по ним проезжает. Можно фантазировать, что это тачанка и белые отстреливаются, отступая. И еще он любит перелезать с пацанами через забор в троллейбусный парк, где стоят они, списанные сизые троллейбусы, в сумерках похожие на настоящих слонов. И любоваться ими, просто любоваться, пока не спугнет свисток сторожа…
Как, как это можно объяснить американцу – так, чтобы он понял?
– Востриков, про футбол давай. Я переведу. Тебя для этого и взяли на встречу. Товарищ вот тоже – капитан какой-то ихней сборной.
Санька ожил и принялся рассказывать про школьную футбольную команду, о том, как побили они в шести матчах соседние районы, как приезжал к ним в школу сам Владимир Голубев, капитан «Зенита». И о том, как поглазеть на Голубева сбежались еще три школы. И что лучше «Зенита» никого нет.
– Я это переводить не буду, – взбунтовалась Стручкова, – валяй по делу, без лирических отступлений.
Пен слушал с интересом, ловя каждое Валькино слово. Санька тоже смотрел Вальке в рот, а под конец рассказа даже перебил Стручкову, замахал на нее руками, как на муху, мол, переводишь не так, и связно вылил на скаута пламенную речь, в которой он, хоть и с вопиющими ошибками, но все же умудрился донести до американца, что «Зенит» – самый лучший футбольный клуб на всем земном шаре. И спорить тут не о чем.
Дик уважительно закивал и, переняв эстафету, принялся не менее эмоционально рассказывать о бейсболе. «Русская сторона», по его мнению, наверняка думает, что «Нью-Йорк Янкиз» круче, чем «Техас Рейнджерс», но он, Дик Пен, совершенно ответственно заявляет и даже настаивает, что они и в подметки не годятся «Тар Хиллс» из Северной Каролины. А лучше игрока, чем Майк Робертс, и не ищите, дорогие русские друзья! Есть, конечно, Джим Палмер и Джо Ди Ма́джо, легенды, но Майк – из Северной Каролины, а значит, самый сильный…
Санька переглянулся со Стручковой и впервые почувствовал с ней что-то общее. Объединило их, «дорогих русских друзей», полное незнание бейсбола и абсолютная уверенность, что Майку этому, как ни крути, до советского футболиста все-таки далеко. Поди, и Яшина-то не знает.
Санька прервал Пена на полуслове и спросил, чем бейсбол отличается от футбола. Получив ответ, что бейсбол – это игра настоящих мужчин, а футбол – так, где-то сбоку примостился, стал спорить, свистя сквозь дырку в зубном ряду, размахивать руками, тормошить Вальку, чтоб помогла с английскими аргументами.
– Еще передеритесь! – хмыкнула переводчица.
Уловив главную идею, что бейсбол – эта та же игра с мячом, но только мяч можно брать еще и руками в специальных варежках, а отбивать палкой, Санька сделал вывод: есть мяч – значит, есть ворота, куда его забивают. Есть ворота – есть пенальти. А этот скаут все талдычит: «База, база»! Ерунда какая-то! Все игры произошли от футбола, в этом Санька был уверен на сто процентов.
– Мой дед был выдающимся нападающим, – гордо заявил Дик. – Меня и назвали в честь него: Ричард.
– Как? – переспросил Санька.
– Дик – это сокращенно от «Ричард». Мое настоящее имя Ричард Гордон Пен. В честь деда.
Саньку обдало кипятком. Ричард Пен! Не может быть!
– Слушай, – запинаясь и подбирая английские слова, пробормотал он, – а твой дед был на фронте?
– Дед? – Американец удивленно взглянул на Саньку. – Да, он воевал с нацистами.
Вот это случай! Такого захочешь – не придумаешь! Ричард Пен, внук того самого Ричарда Пена… Сидит сейчас здесь и даже не догадывается, что разговаривает с ним, с Санькой Востриковым, внуком того самого Александра Вострикова…
Это просто неправдоподобно! Или ошибка…
– Нападающий – самый главный. Конечно, есть питчер, есть другие игроки, но нападающий… – взахлеб рассказывал Дик.
– Вратарь главнее… – на автомате пробубнил Санька, соображая, что делать со своей догадкой. – Валь, я на минуту. В туалет надо.
– Ну вот еще! – возмутилась Стручкова. – А мне его развлекать прикажешь! Я в футболе мало что понимаю. А в бейсболе и того меньше. Потерпишь.
– Очень надо. Очень-очень! Я быстро. Расскажи ему про комсомол.
Санька пулей выскочил в коридор, помчался по лестнице на второй этаж к учительской, где школьникам иногда разрешали позвонить по телефону в особо экстренных случаях. Сейчас как раз и был тот самый экстренный случай. Санька добежал до двери, рванул ее на себя, влетел, запыхавшись, в комнату и выпалил, обращаясь к двум неизвестным ему учителям старших классов:
– Здрасссте. Деду надо позвонить, очень срочно!
Учителя переглянулись, озадаченные испуганным видом ученика.
– Звони, конечно. Случилось что?
Санька, не отвечая, подбежал к телефону, схватил трубку, принялся суетно крутить пластмассовый диск, не попадая в дырочки пальцами, злясь на себя за это. Только бы не занято!
Услышал длинные гудки, вздохнул с облегчением, представил, как дед, вахтер завода «Красный треугольник», поправляет толстые роговые очки с замотанной изолентой дужкой, отодвигает на край стола «Советский спорт», достает блокнот с замусоленным огрызком карандаша и тянется к телефонной трубке. Быстрее, дед, быстрее!
– Алло! Вахта, – услышал наконец Санька знакомый хрипловатый голос.
– Деда, это я. Как звали того американца? – выпалил он на одном дыхании.
– Какого американца? Санёк, ты, что ли?
– Я, я! Деда, мало времени. Как звали американца, который бил тебе пенальти? Тогда, в Германии?
– Ты откуда звонишь, пострел? Никак, стекло опять где разбил?
– Ну де-э-эда! – взмолился Санька. – У меня одна секундочка всего. Или ты забыл?
– Ричард Пен его звали. Забудешь тут! – буркнул дед. – Да что случилось-то?
Санька не ответил, бросил трубку на рычаг, выкрикнул «сп-с-бо» озадаченным учителям и понесся обратно в свой класс.
Значит, все-таки он. Он! Ричард Пен!
История Санькиного деда, Сан Саныча Вострикова, фронтовика, знатока футбола, была удивительной, впечатляющей, но отравленной той порцией грусти, которую привнесла суровая реальность непростого времени. Дойдя вместе со своим полком в апреле 1945 года до берлинского предместья, трижды раненный, чудом избежавший смерти все предыдущие военные годы, Санькин дед чем-то прогневил свою фортуну, чем-то серьезным, что поломало всю его оставшуюся жизнь, сказалось на сыне и теперь вот, как с горечью подумал Сан Саныч, положив телефонную трубку на рычаг, подбирается и к его неугомонному внуку.
Полк, в котором воевал лейтенант Востриков, расположился на недолгий постой близ селения Вольтерсдорф. Туда же вошли американские союзники. Старшие советские военные чины собрались в полуразрушенном доме, часа четыре беседовали с руководством союзников за закрытыми дверями, а чины младшие, преодолев языковой барьер доброй порцией трофейного шнапса, уговорили американских солдат сыграть в футбол. Смастерили в пять минут мяч из двух старых гимнастерок, соорудили нехитрые ворота из валявшихся кирпичей и веток, отобрали игроков с каждой стороны. Востриков в тылу был неплохим вратарем, сам и вызвался защищать советские ворота. «Нейтрального» арбитра не нашли, договорились, что оба тайма судит польский санитар, примкнувший недавно к советским войскам. Американцы подошли к делу серьезно, долго совещались, кого ставить на защиту, кого в нападение, и минут десять разминались, прыгая и вызывая улыбку русских («Наши-то попривычней будут»).
Сколько времени длилась игра, Сан Саныч не помнил, только назначил судья русским пенальти. Молодой рыжеватый парень, по имени Ричард Пен, весь в веснушках, худой и какой-то совсем «невоенный», как показалось Сан Санычу, разбежался, со всей силой ударил по мячу, направляя его в импровизированный угол востриковских ворот. В полете мяч развязал гимнастеркины рукава, взмахнул ими, словно большая болотная птица, и распался на две летящие в сторону ворот тряпицы. Сан Саныч прыгнул навстречу тому, что считал мячом, изловчился в воздухе и, поймав одну из гимнастерок, счастливый, упал с ней на землю. Зашумели солдаты, русские и американские, засвистели. Востриков поднялся, победно улыбаясь, прижимая к животу кусок материи, так и не увидев, что вторая гимнастерка полетела прямехонько в ворота. Судья поднял руку вверх.
Начался азартный спор, засчитывать гол или нет. Сан Саныч подошел к Пену и попытался на плохом немецком, что учил когда-то в школе, объяснить, что он все-таки поймал мяч. Пена это не устраивало, он усадил Вострикова на землю и, чертя палкой какие-то загогулины, в свою очередь доказывал, что мяч был вратарем пропущен. Игра прервалась. Обе команды обступили их, каждая сторона отстаивала свою правду. Появилось суровое начальство, советское и американское, и нашло игрокам другое применение – срочно сниматься с места и идти в сторону Берлина.
Настроение у Сан Саныча было хорошее: войне скоро конец, мяч он все-таки поймал, что бы там ни пел американец. Но самое главное – впереди взятие Берлина. Как он мечтал добраться до Рейхстага, постоять там под красным знаменем, спеть на ступенях «Катюшу»!
Мечте не суждено было сбыться. В тот же вечер вся русская футбольная команда под конвоем сопровождающих была отправлена на восток, в направлении Познани, где стояли основные советские войска, и взята там под стражу. Причин не объясняли, лишь один конвоир злобно процедил: «Отыгрались, футболисты! Взяли Берлин?»
На родину Сан Саныч вернулся без погон, с черным приговором военного трибунала – «шпионаж», отсидел положенный срок в лагере, пока страна праздновала Победу, к которой он, ушедший добровольцем на фронт в первый день войны, был тоже причастен. Вышел почти сломленным инвалидом и о матче вспоминать не любил. Как и его товарищи по той игре.
Саньке, конечно, всех подробностей дедовой биографии не рассказывали, но Сан Саныч предпочел все-таки обрисовать общую картину внуку: ему тоже вскоре заполнять анкеты, а пункт «Не привлекался ли кто из ваших родственников…» никто пока не отменял.
Санька же, обладая острым проницательным умом, догадывался, что история деда таит в себе массу подтекста, но все-таки в детский его мозг впечаталась почти утопическая схема: дед играл в футбол с союзниками, «наши» подумали, что он пропустил мяч в ворота, а на самом деле нет, и за этот гол, якобы забитый американцами, деда посадили. «Времена-то какие были!» – шепотом приговаривала бабушка, гладя Саньку по голове. А больше объяснений ему никто и не давал…
Едва отдышавшись, Санька подбежал к классу. Там, за дверьми, сидит он, Дик Пен, веснушчатый капиталист с розовыми оттопыренными ушами. Сидит и улыбается во весь свой лягушачий рот, внимая россказням практикующей свой английский Стручковой. Тот самый Дик Пен, в чьих жилах течет кровь человека, поломавшего дедову судьбу. Санька был абсолютно убежден в том, что, признай солдат Ричард Пен, что гол все-таки его дедом взят (и плевать на улетевшую в ворота вторую гимнастерку), не посадили бы Сан Саныча Вострикова.
В тот момент Санька мог бы поклясться, что никого в своей короткой жизни не ненавидел так сильно, как этого американского мальчишку. Да, где-то в закоулках подсознания он признавал, что тот напрямую и не виноват, но косвенно, косвенно! Дед не дошел до Берлина. Знает ли этот скаут, что значит пройти всю войну с первого дня и в нескольких километрах от Рейхстага повернуть назад! Не по собственному желанию повернуть, а с «черной меткой», вернуться в родной город не победителем, а позорным зэком. И все из-за того, что какой-то чистенький солдатик-союзник не захотел признать его правоты!
Санька отошел на пару шагов от двери, попытался справиться с нахлынувшими эмоциями. Выглянул в коридорное окно, стараясь сосредоточиться, поглядел с полминуты на улицу, где возле пузатой квасной бочки толпился народ с бидонами, и принял непростое, но, как ему показалось, самое верное решение: набить Пену морду.
От найденного выхода ему сразу полегчало. Он отомстит за деда внуку человека, который покалечил дедову жизнь.
С этими мыслями он смело толкнул дверь в класс.
– Востриков, где тебя носит? – набросилась на него Валька. – Ты что там, провалился?
– Тебе в подробностях объяснить, что я делал? – огрызнулся Санька и с досадой подумал: «Эх, эту дуру еще надо куда-то сбагрить!»
– Вперед, общайся! – Валька отодвинулась от Дика, давая понять, что теперь говорить будет только Санька. – Я ему уже и про Ленинград, и про Кремль рассказала, и про фестивали разные. Теперь сам отдувайся как можешь.
Санька насупился.
– Это… На чем мы там остановились?
Скаут смотрел на него и улыбался.
«Вот обезьяна, скалится!»
– А-а! – вспомнил Санька. – В общем… голкипер – это сила! А нападающие, защитники и прочие игроки – тоже, конечно, ничего, но не главнее вратаря.
Дик замотал головой:
– Алекзандр, ты не понимаешь: если нет сильного нападающего – нет игры. Все игроки важны, но всё держится на профессиональном бомбардире.
– Ах так! – Санька вскочил со стула. – Да если у тебя вратарь – дырявые руки, ты хоть Клементьева поставь, хоть Блохина. Валька, переведи этому дуралею. Эх, жаль нет случая показать тебе!
Наклонившись к самому лицу Дика, Санька затараторил:
– Голкипер – фёст, фёст, понимаешь! Бомбардир – секонд! Голкипер круче!
К их столу подошла учительница английского Тамара Гавриловна, прозванная учениками за глаза Гамадриловной, а с ней красавчик вожак Джо. Стручкова пульнула в вожака глазками и кокетливо заулыбалась. Джо никак не реагировал.
– О, друзья, какой у вас тут жаркий спор! – пропела Гамадриловна сладким птичьим голоском, глядя на Джо, и непонятно было, кого она, собственно, имела в виду. – Правильно, о спорте поговорите. Спорт объединяет, не правда ли? – ввернула она английскую языковую конструкцию, за которую Санька как-то схлопотал «кол».
Воспользовавшись тем, что взрослые, включая Стручкову, сами себя секунд на десять отвлекли, Санька придвинулся к Пену и прошипел в розовую раковину скаутского уха:
– Ватерклозет. – И сделал выразительные глаза. Только бы удалось выманить этого гада!
Дик вопросительно взглянул на «русского друга».
– Ватерклозет, – еще раз шепнул Санька и скосил глаза на дверь.
Заинтригованный, Дик выпятил вперед нижнюю губу и чуть заметно кивнул.
– Извините, господа, мне нужно в туалет, – ангельским фальцетом, потупив взор, нараспев произнес американец.
«А не дурак», – подумал Санька.
– Вы что, сговорились оба? – удивилась Валька.
Санька пропустил вопрос мимо ушей.
– Тамара Гавриловна, я провожу его!
Гамадриловна замерла, будто бы эта такая естественная просьба звучала впервые в стенах школы и дети за все тридцать лет ее учительского стажа ни разу в туалет не просились. Но Джо не дал ей опомниться, кивнул Саньке и, словно и не было никакой проблемы, направился к следующему своему скауту, зажатому в тиски советской пропагандой комсомольца и поддакивающего кучерявого пионера. Гамадриловна, как раскидайчик на резинке, еще мгновение постояла возле Саньки и кинулась догонять скаутского вожака. К ним хвостиком прилепилась оставшаяся не у дел Валька.
В мальчиковом туалете было светло от неуемного майского солнца, проникавшего во все расцарапы замазанного белой краской окна. Капала из крана вода, всегда холодная, какого бы цвета пластмассовую вертушку ни повернуть. На батарее у окна сидел октябренок и жевал бутерброд.
– Ты чего здесь делаешь? – буркнул ему Санька.
– С продленки я… – промяукал пацаненок, заглатывая кусок булки. – Прячусь туточки.
– А ну брысь! У нас мужской разговор.
Мальчишка, подхватив ранец, выбежал в коридор, оставив их одних. Санька уселся на подоконник и принялся продумывать свои действия. Лучше так, против света – ударить правой по скуле. Заставить отойти от раковины и вмазать, а то, не ровён час, упадет, разобьется насмерть башкой о кафель. Или подозвать сюда, к подоконнику, одной рукой схватить его за грудки, а другой отдубасить.
– Я не хочу, – сказал Дик, кивнув на ряд белых унитазов, отгороженных выкрашенными зеленой краской подобиями загородок. – А почему у вас кабинки без дверей?
Вопрос отвлек Саньку от мыслей о дислокации и силе удара. Почему без дверей? Поди объясни этому чурбану! По-русски-то не растолкуешь, не то что по-английски.
– У пионеров нет секретов друг от друга.
Злость понемногу остывала, и он корил себя за это: вот стои́т перед ним отпрыск человека, которому дед не набил морду. Согласись тот с дедом, что гол не был забит, сложилась бы дедова судьба иначе! Санька сжал кулаки. Ну и пусть родителей в школу вызовут, пусть даже из пионеров турнут, за деда он отомстит! Хрен с ним, с международным скандалом!
Только как? Так просто подойти и вмазать? Неспортивно как-то. Пацаны всегда знают, за что их бьют. Вот Сидорчук на днях отнял у Геворкяна, Санькиного друга, стальной костыль, которым рельсы к шпалам привинчивают, а костыль этот – целое мальчишеское сокровище. Ну и получил в носопырку! Или Жека Трофимов: соврал, будто «Зенит» продул «Пахтакору», – и тоже загреб на орехи. Но они-то, недоумки эти, вполне себе понимали, за что их приложила рука правдоборца. А этот Пен? Таращится на унитазы, улыбается, точно юродивый, и в ус не дует. Нет, надо ему втолковать!
Санька спрыгнул с подоконника.
– Я, – он стукнул себя ладонью по галстуку, – тебя, – ткнул пальцем в направлении Дика, – буду бить. Сейчас.
Скаут продолжал улыбаться как ни в чем не бывало. Санькино сердце отчаянно колотилось. Фаланги пальцев побелели – так сильно он сжал кулак.
«Вот капиталист проклятый!»
Санька напряг мозги, призывая на подмогу скудный языковой запас.
– Ты есть внук. А я буду бить. Понимаешь?
Пен, поймав смысл Санькиных потуг в английском совсем по-иному, энергично замотал головой.
– Нет, Алекзандр. Ты не прав. Бомбардир побьет всех. Не голкипер. Без хорошего бомбардира не будет игры. Вот посмотри!
Дик принялся перепрыгивать через серо-коричневые квадраты плиток пола, изображая игрока, ведущего мяч, обошел по кругу ошарашенного Саньку и, делая немыслимые выкрутасы ногами, изобразил посыл мяча в воображаемые ворота, коими выбрал одну из бездверных кабинок. Пуффф!
При этом он конечно же что-то говорил, но так быстро, что Санька даже не стал пытаться разобрать. Что он может знать о футболе, ушастый бейсболист?
– Ну, дурья твоя американская башка! Ну и что, что бьешь классно, а пенальти вашим назначат, что тогда? – затараторил Санька, не сообразив, что говорит он по-русски, правда громко, что иногда выручало при незнании предмета. – Вот пенальти влепят вам – и что? А на воротах слабак! Что тогда, спрашиваю? Профукаете игру!
Пен дослушал русскую речь до конца, ни разу Саньку не перебив, и виновато развел руками.
– Алекзандр, я не понимаю… Пенальти? – повторил он единственное понятное ему слово в Санькиной возбужденной речи.
«Черт! Не понимает!»
«Ну, шут с тобой! – пришла в Санькину голову шальная мысль. – Покажу тебе, кто чего сто́ит!»
– Пенальти, пенальти! – закивал он и, схватив Пена за рукав, вывел из туалета.
«Морда подождет, – решил Санька. – Забью ему сейчас, а потом и вмажу по физиономии. Успею!»
Они бегом спустились на первый этаж, прошмыгнули в пустой физкультурный зал. Санька вытащил футбольный мяч из-за стопки сложенных матов, где было «гнездо» всякого рода хлама: тут кучкой лежали и оранжевые, точно тыквы, баскетбольные тугие мячи, и пахнущие металлом гантели, и деревянные булавы для художественной гимнастики, оставшиеся после девчачьей спортивной секции.
Развеселившийся Дик схватил одну из булав обеими руками, замахнулся, поджав поднятую левую ногу к животу, и выдал какую-то непонятную Саньке речевку.
– Я Майк Робертс!
«Ну-ну! А я – Клементьев! И местами – Блохин!»
Санька хмыкнул, погладил грязные черно-белые шашечки мяча и кивнул Дику на дверь:
– Пошли во двор.
Они вышли на школьный двор, закрытый со всех сторон кирпичными стенами. Солнце немилосердно слепило глаза, отражалось в окнах и лужах. Из распахнутой форточки окна школьной кухни маняще струился запах свежей выпечки. Санька повел носом: пирожки с яблочным повидлом по пять копеек штука! Эх! Он засунул руку в карман брюк, нащупал там мелочь – две мелкие монетки и одна покрупнее. Хватит на пирожок. Надо скорее заканчивать с пенальти и американской мордой и бежать в столовку!
– Встань вот тут. – Санька вывел Пена на середину двора, обозначил границы ворот валявшимися рядом с дверью на кухню картонными коробками и, примерившись, принялся отсчитывать шаги.
– Алекзандр, я буду футбольный голкипер? – спросил обрадованный Дик.
– Голкипер, голкипер. – Санька широким шагом пятился назад. – Девять, десять, одиннадцать… Стой там, грю!
Скаут встал в середине ворот, наклонился, профессионально растопырив руки. Санька опустил мяч на асфальт и поставил на него ногу. Навязчивый запах пирожков дразнил ноздри, отвлекал от великой идеи мщения. Он помахал перед носом ладонью, словно хотел отогнать его, и, насупившись, зачем-то закатал рукава рубашки.
– Ты ловить-то умеешь?
– Я много раз был кетчером! – с гордостью произнес американец, растягивая слова.
«Кетчером он был, капиталист! Сейчас покажу тебе, какой ты кетчер!»
Санька, щурясь от солнца, прикидывал, где могла бы проходить верхняя штанга. Определив, что это, пожалуй, будет два Пена, поставленных друг на друга, – в том полусогнутом положении, в котором сейчас замер скаут, ожидая броска, – он отошел от мяча на несколько шагов, рассчитывая разбег. Как там учили на тренировке? Сделать еще два больших шага влево, чтобы ударить по мячу по косой? Так делает Блохин… Мяч должен попасть в левый верхний угол. Ну держись, американский зазнавала! Покажу тебе козырный удар!
– Готов? – выкрикнул Санька.
– Yesssssss! – нетерпеливо ответил Дик, весь подобравшись, как соседский Мурзик перед прыжком на воробья.
– Никакой бомбардир не спасет команду, если руки у вратаря дырявые. Лови! – бросил ему Санька на смеси русского и английского, больше, впрочем, затем, чтобы себя подбодрить, нежели с целью быть понятым американцем.
Начал разбег. Ближе к мячу засеменил мелкими шажками, занес ногу…
– Востриков!!! – завизжало где-то над головой. В окне третьего этажа замаячила прическа-булка Гамадриловны.
Носок Санькиной ноги чуть дрогнул, мяч принял пинок и полетел, разгоняя голубей, куда-то над головой Пена – как показалось Саньке, в синее-пресинее небо, к облакам.
– Супер! Вот это удар! – восхитился Дик и выпрямился, задрав голову.
Звук разбивающегося вдребезги стекла на последнем этаже перекрыл визг Гамадриловны и поднял в воздух уже всех окрестных птиц. Разномастные стайки взметнулись ввысь, как на плакате о «мирном небе», висевшем в актовом зале, и исчезли за ржавой рощицей телевизионных антенн.
Сам же Санька, оторвавшись на полметра от земли, завис в воздухе на сотую долю секунды, как ему самому ощущалось в тот момент, и плюхнулся на жесткий асфальт, роняя мелочь из кармана и разрывая с треском рукав белоснежной рубашки.
Пока Дик искал мяч, роясь в сваленных возле кухонной двери серых ячейках из-под яиц, Санькин мозг, забыв о боли, отсчитывал оставшееся до суда взрослых время: «булка» Гамадриловны исчезла из окна, сменившись любопытными мордочками одноклассников – стало быть, у него еще есть минуты полторы на то, чтобы поставить скауту фингал, пока «трибунал» сбега́ет по лестнице во двор. Эх, жаль, пенальти не получился!
Он вытер разорванным рукавом нос, потер видневшийся в прорезь рубашки локоть и заслонил ладонью глаза от солнца. Перед ним стоял улыбающийся Пен и протягивал пятерню.
– Вставай, Алекзандр. Здо́рово! У нас в бейсболе тоже мяч иногда улетает…
Наверное, оставалось еще секунд двадцать – тридцать, и можно было вскочить на ноги, он успел бы, успел, успел вмазать американцу, а потом будь что будет – хоть суд, хоть исключение… Но Санька тянул эти секунды, не в силах признаться себе, что совсем не хочет бить этого лопоухого мальчугана, так похожего на его дворовых закадычных друзей, особенно в этот миг, когда он стоял против солнца и силуэт галстука, трепетавшего на легком ветерке, так напоминал пионерский. И локти у него такие же острые, как у друга Юрки Геворкяна, а уши… розовые на просвет… такие некапиталистические… такие русские уши…
Санька обхватил пятерней ладонь Дика, поднялся на ноги, смутился от этого рукопожатия, как если бы не пацан дал ему руку, а девчонка. Сплюнул на асфальт – эдак для солидности, поднял вылетевшие из брюк «пирожковые» копейки да так и оставил руки в карманах, словно рукопожатие скаута обожгло кулак.
С шумом высыпали во двор учителя и вожатые, загорланили все разом, запричитали, словно он не одно окно разбил, а дюжину да еще и стенд в красном уголке. Яйцеголовый физик с завучем смаковали последствия, грозящие Саньке бедой, посекундно поднимая глаза к небу, будто бы искали там запрещенную государством поддержку. Незаметно материализовался рядом и представитель роно в сером костюме. В общем гомоне выделялись высокие ноты Гамадриловны. Санька решил особо не вникать.
«…Уронил честь школы!.. Позор пионеру!.. Что подумают американские друзья?!»
Да, позор пионеру, да, уронил честь… А что подумают американские друзья?
Санька увидел, как Дик подошел к орущей группке, сделал сосредоточенное лицо и, обращаясь к Гамадриловне, отчеканил:
– Мэ-э-эм, не вините вашего пионера. Это я виноват. Я не поверил, что голкипер – самая важная фигура. Это мой мяч разбил ваше окно.
«Э-э! Чего творит! На амбразуру, как Матросов!»
Санька бросился на подмогу.
– Я так понял, американский друг хочет взять вину на себя? Не слушайте его. Я, я разбил окно!
Санька вытащил руку из кармана и положил пятерню на загорелый затылок Пена.
– Спасибо, Дик. Но я как-нибудь сам. Жаль, пенальти не удался!
– Алекзандр, это был потрясающий пенальти! Правда! Прямо Джо Га́тьенс! – Скаут восторженно смотрел на Саньку, и «русский бомбардир Алекзандр» смекнул, что сравнение это дорогого стоит. – Я согласен с тобой: хороший вратарь делает игру. Если бы я взял мяч, окно было бы цело! Эх, жаль, я в футбол почти не играю!
Вожак Джо почему-то засмеялся совсем не к месту, видимо, хотел сказать: «С каждым бывает!» Смех его подхватила дворовая лохматая собачонка Буська, забрехавшая на каких-то очень высоких нотах, что неуловимо напомнило Саньке воспитательные всхлипы Гамадриловны.
Они стояли рядом лицом друг к другу – скаут и пионер, бейсболист и футболист, окруженные плотным кольцом взрослых, не перестающих обсуждать случившееся, но не слышали, что говорили за их спинами. Лишь заговорщицки улыбались друг другу.
– Дик… – Санька забыл все английские глаголы, которые учил. – Я же тебя… это… за твоего деда, Ричарда Пена, который в Германии… в футбол с моим дедом…
Дик нахмурился:
– Но мой дед никогда не был в Германии… В Японии был. Он военный моряк.
Все-таки футбол – лучшая игра, как ни крути! Не будь футбола – не было бы у Саньки Вострикова самого счастливого дня за все его долгие одиннадцать лет.
Ему захотелось расхохотаться от какого-то необъяснимого огромного счастья. Он задрал голову и посмотрел на солнце, мгновенно превратившееся в его зрачках в темный круг. И вспомнился один секрет. Дед рассказывал: если долго смотреть на этот круг, можно было различить на нем футбольные шашечки. Черно-белые. Близко-близко. Словно не солнце это на небе, а мяч в четырех шагах, на нарисованной на асфальте точке, ожидавший его, Санькиного, козырного одиннадцатиметрового удара.