Лучше всех во дворе Славик Пивоваров умел делать три вещи: 1) плеваться через забор дальше других пацанят; 2) петь «Джамайку», фальшивя так, что сбегались все соседи с вопросом, не защемило ли, мол, Мурика, и 3) выменять что угодно на что угодно. За пункт 3) он и получил почетную кличку Манила, смысл которой он не понимал и искренне думал, что Борька-фарцовщик просто ошибся, первым нарекая его так, и на самом деле он Меняла. Но Борька упорно звал его Манила, а спорить с Борькой во дворе было неавторитетно: фарцовщики – люди весомые.

Кличка же удивительным образом прижилась в округе, и Славка-Манила уже не представлял для себя другого, более достойного имени. Впрочем, самого Борьку ребята постарше звали Калькутта, что было Славику еще более непонятно, – и даже не выговорить-то с первого раза, язык путается, – но спрашивать он не решался.

– Я тя мальцом еще приметил, – сплевывая через щель в зубах, говорил Борька. – Когда ты ржавый гвоздь на жовку выменял. Мятную! Я тогда подумал: а пацанчик-то далеко пойдет. Наш человек.

Славик заулыбался от комплимента. На самом деле все было не совсем так радужно: «жовка» к моменту обмена прошла через рты всего класса, и от мяты там остался один пшик, да и гвоздь был не простой, а с квадратной шляпкой – царский, иными словами, раритет, но как же приятно получить одобрение от Борьки!

Сидели они на замерзшей досочке дворовой песочницы, щурясь от ленинградского декабрьского солнца, отражающегося от блестящего погнутого металла дворовой ракеты, радовались, что сегодня суббота, уроки закончились, и в школу до понедельника не надо, и завтра наступит самый любимый день – воскресенье. Ничего нет слаще воскресного утра! За радость поваляться в кровати подольше, за запах мамкиных оладий, за возможность побездельничать до обеда Славик обожал этот день и начинал ждать наступления следующего воскресенья уже с вечера воскресенья предыдущего.

Во дворе никого не было, даже малышни. Только вездесущие голуби шныряли тут и там, не боясь человеческой ноги, да облезлый дворовый кот обходил свою территорию в одно и то же время, так что по нему можно было сверять часы, если бы они у Славика имелись. Мальчишки долго наблюдали, как два мо́лодца-верхолаза вешают на виднеющееся из-за крыш казенное здание огромный фанерный транспарант «Слава КПСС!».

– Если вместо «КПСС» написать «Манила», будет мое имя.

– Угу! – Борька сипло усмехнулся. – Взрослым только не говори.

Борьке шел пятнадцатый год, Славику минуло десять.

– В люди скоро буду выводить тебя, – весомо заявил Борька.

– Это как? – восхищенно выдохнул Славик.

– Так.

Помолчали еще минуту.

– Борька, у тебя жвачки нет?

– Только половинка.

Славик округлил серые глазища и умоляюще взглянул на Борьку.

– Фиг тебе. Самому надо. Нежеваная.

– Американская? – с завистью спросил Славик.

– А то!

– Ты потом пожуешь – никому не отдавай, а?

Борька вылез из песочницы, потер пятую точку и принялся ковырять носком ботинка умирающий от нежданной оттепели единственный во дворе сморщенный сугробик, серо-белый, с черной витиеватой бахромой на подтаявшей хрупкой корке. Взглянул на Славика, улыбавшегося ему во весь рот. Прикинул: «Смышленый малец, может пригодиться. Ребятам понравится. В щель в заборе точно пролезет. И курьер-шестерка тоже нужен».

– Сбегаешь к Вальке-Мурене, заберешь у нее сверток. Часам к четырем. Я не успею, у меня поважнее дела. Она живет в доме, где пышечная. Спросишь только ее, ни с кем в разговоры не вступай, понял?

– Угу. А Мурена – это фамилия?

– Много будешь знать – скоро состаришься.

– Я за просто так не побегу.

– На. – Борька протянул затаившему дыхание Славику ярко-желтую бумажку с надписью: «Дональд Дак».

Славик, не веря своему счастью, озябшими пальцами бережно развернул подарок и сразу засунул крохотный белый кусочек в рот. Медленно покатал его во рту и положил под язык, смакуя сладость и оттягивая наслаждение.

– Фантик верни.

Славик с сожалением протянул Борьке желтую бумажку.

– А вкладыша нет?

– Ишь чего захотел! – шмыгнул носом Борька. – Смотри разговаривай только с Валькой. Она такая… ну, прикинутая, всегда в клёшах и губья в помаде. Скажешь, я прислал.

Открылась форточка на третьем этаже, и звонкий голос позвал:

– Славик! Обедать!

«Мамка!» – Славик принялся остервенело двигать челюстями, с жадностью высасывать вожделенные жвачкины соки. Мамка не поймет, мамка отберет и выбросит. И зачем-то напомнит, что он пионер, а пионеры «не жвачные животные».

– Давай, не подведи! Сашка-Саксофон за этот сверток рыло начистит. Мы вечером в «Олимпии» будем с ребятами. Фирмачи тоже появятся. Не опозорься. Сверток туда принесешь.

Борька послюнявил огрызок химического карандаша, написал на использованном голубом киношном билетике адрес Вальки и протянул его Славику.

– Слава! Сколько можно тебя звать?! – В окне показалось рассерженное лицо матери.

– Иду! – Славик вылез из песочницы и побежал к парадной, помахав Борьке чумазой ладошкой.

Подходя к обшарпанной двери их коммунальной квартиры и остервенело жуя, как в последний раз, Славик медлил: уж больно не хотелось расставаться со жвачкой. Он выудил из-за пазухи большой ключ на марлевой ленте и долго ковырялся им в замочной скважине. С обратной стороны двери послышался скрежет открывающегося замка. Славик суетно зашарил по карманам и, не найдя ничего, завернул обслюнявленную жвачку в голубой билетик и спрятал в кармане до того, как дверь отворилась.

– Сынок, ну все ж остынет!

У мамы был нос в муке, из-под сиреневой газовой косынки виднелись колбаски зеленых пластмассовых бигуди. Белые худенькие руки, тоже припудренные мукой, она держала согнутыми в локтях, как хирург из кино, ожидающий, когда на него наденут стерильные перчатки.

– Закрой на верхний замок – и живо мыть руки, суп уже в тарелке!

Славик побежал к раковине по длинному коридору, споткнулся в который раз о соседский велосипед, чертыхнулся пиратским проклятием из любимого фильма, шуганул Мурика и быстро сполоснул руки в эмалированной раковине, белой, с рыжим узором у стока и черными веснушками проплешин.

На кухне пахло разогретым гороховым супом и творожной запеканкой. Мама месила в маленьком тазике фарш, добавляла в него размоченную белую булку, вытирала тыльной стороной ладони слезящиеся от лука глаза.

– Мам, я запеканку не буду. Я котлет подожду.

– Котлеты будут вечером. Ешь давай. Прямо здесь, на кухне, а то, пока до комнаты донесешь, прольешь половину. И посуду за собой вымой, мне некогда.

Славик легко справился с гороховым супом и нехотя ковырял запеканку.

На кухню вышел сосед, почесал пузо через дырку в майке, достал из-за окна подвешенную к форточке авоську с чем-то завернутым в тряпицу, недовольно понюхал ее содержимое и зашаркал обратно в комнату. Истошно заорал Мурик (видимо, и тут, бедолага, умудрился подвернуться под клетчатый тапок).

«Обычный субботний день, – подумал Славик. – Вот и запеканка субботняя. Скорей бы воскресенье!»

Мама поднимала фарш высоко над головой, как красноармеец гранату, и кидала обратно с плюхающим звуком, который Славик обожал. Темно-розовый, с белыми мраморными прожилками комок от этого шлепка становился круглее, пышнее, и хотелось съесть его сразу, не дожидаясь обжарки.

– Славочка, посиди с Анютой. Мне халтуру обещали, перепечатать пару текстов. Я в восемь вернусь, пожарю вам котлет.

Мама накрыла миску с фаршем крышкой и поставила между рамами кухонного окна. Холодильником в их квартире для всех соседей служил навесной карнизный ящик – деревянный, с круглыми дырками для вентиляции, до отказа набитый склянками, кастрюльками и свертками из серой вощеной бумаги.

Славик вспомнил про Борькино задание.

– Я не могу сегодня.

– Что значит – не могу? Авиакружка у тебя по субботам нет.

«Ну как ей объяснить?»

– Мам! Я с мальчишками договорился.

– Ничего, переживут твои мальчишки.

Мама с подозрением взглянула на сына:

– А, часом, не к Борьке ли спешишь? Не понимаю, что за приятеля ты себе нашел? А точнее, что ему-то от тебя надо! Видела, как во дворе сидели. Он старше тебя намного, какие у вас могут быть общие разговоры, игры?

Славик соображал, что ответить.

– Ну мам!

– Никаких «мам»! Сделаешь уроки на понедельник и поиграешь с сестренкой.

Спорить с ней было бесполезно.

– Ох, Славик, чует мое сердце, не к добру эта ваша дружба. Ничему хорошему Борька тебя научить не может. Слышишь меня?

Славик слышал. Пререкаться с матерью – он знал это очень хорошо – себе дороже.

Все равно он сделает по-своему. Мамке необязательно об этом знать.

– И чего тебе со сверстниками не гуляется? С Мишей или с Костиком? – не унималась она.

– Мишка – дурак. А Костик качели лизал на морозе, бабка наказала.

Славик доел скучную запеканку, лениво сполоснул посуду и пошел в комнату. Было слышно, как за стеной соседка баба Нина орет на нерадивого кота, зачем-то поминая Иосифа Виссарионовича.

Славик сел у окна, поставил на ногу-опору откидной столик полированного секретера, весь заляпанный пятнами от пластилина, положил на него развернутую газету, сверху – тетрадь и учебник по русскому языку и сосредоточенно уставился на репродукцию картины «Опять двойка», по которой им задали написать сочинение. Ни одна путная мысль в голову не постучалась, и Славик принялся чирикать на газете, пририсовывая рожки солидным портретам на развороте «Ленинградской правды». Мамка спешно натягивала платье, одной рукой высвобождая русые локоны из-под цепкого плена зеленых бигуди. Время на старых ходиках со сломанной кукушкой неумолимо приближалось к четырем.

– Всё, сынок, убежала!

Поцеловав его в макушку, она подхватила сумку и упорхнула.

Порученная Славику сестренка капризничала, требовала то сложить фигурку из фантиков, то поиграть с ней в какую-то только ей известную игру. Пришлось Славику на нее прикрикнуть и даже кулаком погрозить. В отсутствии отца, который после рождения Анюты отбыл на Север на заработки да так и сгинул бесследно, Славик чувствовал себя в какой-то степени главой семьи. Во всяком случае, главой над сестренкой уж точно.

Он выглянул в окно, взглянул на песочницу с грибком. Во дворе хозяйничал дядя Петя, отчим соседского Мишки, – пытался приколотить соскочившую доску на детской деревянной горке. Вокруг дяди Пети роилась малышня, с восторгом глядя на сильные руки и ловкие дядь-Петины удары молотком.

«Повезло Мишке! – подумал Славик. – Вон какой у него отчим! Лучше предыдущего батяни. И с чего такой хороший дядя Петя достался балбесу? И в школе забитый троечник, и в играх слабак, и очкарик. В «вышибалы» вон не играет – трусит. Тоже мне, пацан! И мамаша его, теть Надя, – толстая и некрасивая. Зачем они такому дяде Пете?»

– А куда мамка пошла? – пискнула сестренка.

Славик не ответил, снова выглянул в окно. Благодарная малышня висла на дяде Пете.

«Эх, мамке бы дядю Петю! Сдались ему очкастый Мишка с толстой теть Надей! Мамка вон крутится с утра до ночи в своем машинописном бюро, по вечерам берет халтуру и строчит до ночи, как Анка-пулеметчица, а все потому, что одна, без папки. Отнять бы у Мишки дядю Петю!»

– Славка, а у нас елка в садике будет. Мне нужно платье Снежинки!

«Вот и этой малявке что-то нужно. А мамка копейки получает! У самой ничего нет. Эх, в следующий раз за сверток не жвачку попрошу у Борьки, а двадцать копеек! Или даже тридцать!» – мелькнула сладкая мысль.

– Отстань. Где тебе новогодний костюм взять? Наденешь мой, пиратский.

– Не хочу быть Пиратом, хочу Снежинкой. В платьице!

– Ну и дура ты, Анька! Пиратом знаешь как классно!

Сестренка надула губы, насупила бровки. Славик дал ей кусок черного хлеба с сахарным песком, чтобы успокоилась, и включил телевизор. Старенькая черно-белая «Заря» показывала рябь и зыбь. Он выключил, потянулся к вертушке радио. Зычный голос вещал о дорогом Леониде Ильиче и славных передовых традициях рабочих династий. Славик взглянул на ходики.

– Анька, ты умеешь тайны хранить?

Сестренка кивнула, прекращая жевать хлеб.

– Мне убежать надо. Я быстро. Прибегу – расскажу тебе та-а-акое! Бо-о-ольшущую тайну. Только ты из комнаты не выходи, ладно?

– Тебе мамка велела со мной сидеть!

«Жовку ей дать? А то заложит… – Славик медленно размышлял. Жвачку жалко, конечно, почти не– жеваная. – А вдруг еще проглотит, дурёха!»

– Анька, ну ты хочешь знать продолжение «Буратины»?

– «Буратины»?.. – Анюта с любопытством распахнула глазенки, громко сглотнула. – Они поженятся, да?

– Да, да. Только мамке не говори, что я выходил. Поняла? Тогда и поженятся.

Славик включил радио погромче и напялил клетчатое мальчиковое пальто, которое ненавидел, ушанку, ботинки и выскочил во двор.

У скелета большой ракеты на детской площадке он услышал сестренкин высокий голосок.

– Сла-а-ав, а кто поженится – Мальвина с Пьеро или с Буратиной?

Она стояла на подоконнике, открыв форточку, ее ладошки и худенькие коленки были прижаты к стеклу.

– Анька, слезь с окна! Немедленно! А то приду – ухи оборву, и никто тогда не поженится!

Испуганная сестренка спрыгнула с подоконника.

У парадной рядом с пышечной, борясь с искушающими запахами жаренного в масле теста и сахарной пудры, Славик достал из кармана билетик и развернул его. Жвачка, превратившаяся в белый камешек, с трудом отлепилась от голубой бумажки, прихватив с собой часть текста, а точнее, самую важную цифру адреса, написанного корявой Борькиной рукой. Славик пошкрябал по жвачке ногтем, пытаясь отодрать прилипший кусочек с информацией, но безрезультатно. Положив в рот камешек, еще хранящий вкус, он вновь взглянул на голубой билетик. Большими буквами было напечатано: «Кинотеатр „Космонавт“, „Ошибка резидента“»; ниже каракульки чернильным карандашом – «Валька-Мурена» (не поленился-таки вывести имя полностью) и номер дома. Номер же квартиры теперь вместе со жвачкой дожевывался усердным ртом.

«Самое ж главное отодралось!» – с досадой подумал Славик и принялся обходить все квартиры подряд, начиная с последнего, пятого этажа.

Это были коммуналки, как и в его доме, и, на счастье Славика, на дверях имелись таблички с фамилиями. Глаза усиленно искали в инициалах букву «В».

Груздец В. Г. оказался неприятным угрюмым мужичком с макарониной в бороде, Балакина В. Д. – близорукой старушкой с огромным котярой, висевшим у нее на шее, как воротник зимнего пальто. Григорян В. оказался Вартаном, Гольдберги «переехали», а Голиковы «еще не пришли со смены» (но что-то подсказывало Славику, что загадочная Валька-Мурена «на смену» не ходила). Так дошел он до первого этажа. На одной двери из женских имен значилось только «Зубова Е. Р.», на другой – «Пустобрёхова» (но зато «В. А.»). Чутье опять подсказало Славику, что «фирмачная» Валька носить фамилию Пустобрёхова ну никак не может, но буква «В» в инициалах заставила его крутануть вертушку выкрашенного блестящей коричневой краской звонка.

На пороге появилась девочка его возраста с косичками-баранками у лопоухих ушей, в синем трикотажном физкультурном костюме.

– К кому? – Она уставилась на Славика.

– Мне нужна Валентина.

– Это бабушка моя, Валентина Антоновна. Она в «Стреле» в очереди за сосисками стоит.

– Не-е! – протянул Славик. – Мне точно не твоя бабушка нужна. А не знаешь, нет ли у вас в парадной молодой Валентины?

– Насколько молодой? – прищурилась девочка.

– Ну, это… Комсомольского возраста.

И опять чутье клюнуло Славика в темя: как-то не вязался обрисованный Борькой образ с комсомолом.

– А-а… – протянула девочка. – Это напротив. Зубовы они. Там ее сестры Катерины табличка.

Славик поблагодарил и вдавил горчичного цвета кнопку звонка Зубовых. Пока ожидал, успел подумать, что вот сейчас выйдет девица с комсомольским значком и серьезным патриотическим взглядом, и надо было ему поточнее описать Вальку девчонке-соседке. Но по цокающему звуку приближающихся к двери шагов, по той немыслимой обуви, которая, как молниеносно нарисовало ему воображение, могла издавать подобные звуки, он понял, что не ошибся.

Дверь отворилась, и молодая девушка, одетая так пестро, что у Славика зарябило в глазах, оглядела его с ног до головы и произнесла:

– Уот зе хелл?

– А? – не понял Славик.

– Чего надо, спрашиваю.

Славик набрался смелости и тоже оглядел ее всю целиком. На девушке были джинсы клёш, короткий балахон из аляповатых цветных лоскутков и ядовито-зеленый платок-чалма на голове. Яркие алые губы мусолили тонкую сигарету.

– Ты Валька? – выдохнул Славик.

– Кому Валька, а кому и Валентина Романовна.

Славик пытался вспомнить ее кличку, но не смог, вытащил билетик.

– «Му… Мурёна», – прочитал он.

Девушка захохотала.

– Муре́на. Понял, пионер? Рыба есть такая хищная. Так надо-то чего?

– Я от Борьки… Каль… Каль… – Славик корил себя за тупость и плохую память, морщил лоб.

– Калькутты? – подсказала Валька.

– Ага! – выпалил обрадованный Славик. – Он сказал, ты сверток передашь.

– А ты кто?

– Я Слава-Манила, – гордо произнес он.

Девушка вновь засмеялась, выпуская серебристую струю дыма.

– Давай проходи. – Она кивнула ему, приглашая войти в квартиру.

Играла заграничная музыка, певец надрывался хрипло, с подвываниями. В комнате было сильно накурено. За столом сидели два кудлатых парня и с любопытством таращились на Славика. На столе перед ними лежала гора шмоток («не советских», как догадался Славик) и стопкой, как мамкины блины, – музыкальные пластинки в ярких обложках с надписями не по-русски. Один из парней держал в руке, как бабка пучок щавеля на рынке, невообразимой красоты носки – голубые, с белоснежной полоской. Длинные ловкие пальцы его, точно паучьи лапки, перебирали товар так быстро, словно это кассирша в магазине пересчитывала рубли. Стоящая рядом софа была целиком накрыта синими болоньевыми плащами («мамкиной мечтой») и разноцветными рубахами с узкими языками воротничков.

От ощущения, что он попал в какое-то неведомое богатое королевство, у Славика закружилась голова и появилось ощущение песка на зубах. Вот это всё: и джинсы, и пластинки, и болонья – всё из другого, недоступного ему мира. Мира людей, у которых все хорошо, есть тушенка – хочешь на обед, хочешь на ужин, и сгущенка без очереди, и копченая колбаса без праздничных заказов с обязательными довесками ерундовой морской капустой, и жвачки – сколько душе угодно; и мамки их не ходят в дружину, чтобы заработать лишний день к отпуску. От чувства малой сопричастности к недоступному, которое Славик сейчас испытывал, защемило в горле и особыми красками нарисовались их с мамкой и сестренкой незатейливое жилище и убогая одежда. И страшно захотелось себе чуть-чуть этого сладкого мира, совсем капельку.

– Ты что, заснул, Манила-Заманила?

Славик почувствовал, что ему тычут чем-то в плечо. Он повернул голову. Валька протянула ему серый бумажный сверток величиной с младенца. Такой вот кулек с пищащей Анькой мамка принесла из роддома.

– На. Борька-то мелочь пузатая, отдашь это Сашке-Саксофону. Или Джему. Больше никому. Скажешь, здесь креповые носки по шесть рэ за пару. И передай, что вечером зажигалки пластиковые будут. Пусть пришлет кого-нибудь. А вот это, – Валька сунула ему за пазуху тонкую белую трубочку, – полиэтиленовые пакеты, японские, восемь штук, с выставки остались, только своим, по рупь писят.

Славик кивал, изо всех сил пытаясь запомнить. Мамка давала ему в школу воробьиного цвета советский рубль, он покупал талончики на завтрак по двадцать копеек на всю неделю вперед. За сестренку с мамки в садике брали семь восемьдесят в месяц – по скидочному тарифу, как за «безотцовщину». Пакетики за «рупь писят» штука, а тем более носки за «шесть рэ» никак не хотели укладываться в его голове.

– Ну всё, курьер-пионер, ступай. – Валька широко улыбнулась, вынула пенек тоненькой сигареты из алого рта и поднесла к его носу. – Хочешь курнуть?

Не мог, не мог Славик сказать этой цаце: не хочу, мол! Несолидно для курьера. Он схватил сигарету зубами, набрал полный рот дыма и закашлял, согнувшись почти пополам, кусая и заглатывая воздух.

Сидевшие за столом парни заржали.

– Валёк, хорош дитё мучить, а то своих не будет.

Валька погладила Славика по голове:

– Не обижайся, как тебя там?.. Манила. Хорошее имя, хороший мальчик.

Она поцеловала воздух в направлении Славика и легонько подтолкнула его ко входной двери.

На улице, отдышавшись от сигаретного затяга и смахнув слезы, вызванные приступами кашля, Славик покрепче зажал сверток под мышкой и бодро зашагал к садику «Олимпия».

Начинало холодать. Славик вспомнил о забытом дома шарфе и втянул худенькую цыплячью шею в воротник пальто. В садике, на спинках двух скамеек, сидели «взрослые» парни, все поголовно «волосатые», в клёшах и фирменных разномастных куртках – болоньевых, подбитых ватином, и «под дубленку». На Славика никто не обращал внимания. Он заметил крутившегося рядом Борьку и еще одного мальчишку пионерского возраста.

– Принес? – Борька кинулся к нему.

Один «волосатый» спрыгнул со скамейки и вразвалку подошел к ним.

– Это твой хваленый пацаненок?

Борька кивнул. «Волосатый» отвесил ему подзатыльник со всего маху.

– За что, Сакс?! – взвыл Борька.

– Чтобы товаром не рисковал.

– Я ж говорил, он надёга! – не сдавался Борька, потирая загривок.

Славик выразительно закивал: мол, верно, он самая настоящая «надёга».

– Звать как? – спросил «волосатый».

– Слава-Манила, – задрав вверх подбородок, ответил Славик.

– Погоняло еще заработать надо. Ну рассказывай.

– А что рассказывать? – смутился Славик. – Вот сверток. Валька… это… Хищная рыба… да… и сказала, что по шесть рэ. Носки кремовые.

– Какие? – Вся толпа взорвалась хохотом.

Славик покраснел.

– Ладно, Славунтий, не тушуйся. Свои все.

Парень взял у него сверток и сел на скамейку, по деловому обсуждая товар с приятелями. Говорили они будто бы по-русски, но Славик не понимал ни слова. Подошел Борька, поставил по-свойски локоть на его плечо.

– Слышь, я тебя тут расхвалил. К этим людям просто так не подкатишь. Должен мне будешь.

– А кто они?

– Этот, который у тебя товар взял, – Сашка-Саксофон. Ну для тебя несолидно Сашкой его кликать, зови просто Саксом, так и короче. Вон тот, слева, – Толик Сомов, мы его Анкл Сом зовем, справа Юра-Монтана и Кэш. Гоша-Шкет, ты только что видел его, за сигаретами побежал. А Джем и Тихий на точке, на Бродвее – это Невский, чтоб ты знал. Женского полу сегодня нет чего-то. И рот закрой, а то берд влетит.

Славик сосредоточенно кивал, но почти ничего из сказанного Борькой толком не запомнил: уж больно много нерусских слов. Единственное, что понял: пацан, который был послан за сигаретами, на вид года на два старше Славика, а зовут его Гоша-Шкет. А он, самый младший, если еще для них и не «Манила», то не «шкет» точно. Во какое задание выполнил – товар доставил!

К группе на скамейке подошел еще один, с жесткими бакенбардами и в темных очках, хотя уже стемнело и длинные тени от желтых фонарей наискосок разрезали дорожки садика. Одет он был поскромнее, но из-под серого полупальто виднелись такие же джинсы клёш, как и у всех.

– Это Джимми, – уважительно шепнул Борька. – Он по финикам спец.

«По финикам?» – удивился Славик, но переспросить не решился.

Парни спрыгнули со спинки скамейки и поочередно пожали Джимми руку – но совсем не так, как делали партийные лидеры по телевизору, а как-то задорно ударяя ладонями о ладонь приятеля.

– Чувак, что нового на Крупе́?

– Менты опять гоняли. Значит, завтра спокойней будет, можно побольше товара взять. «The Who» только своим, по предварительному созвону. Да и то пластов пять осталось. «Дорсы» сразу ушли, «Битлов» один перец всех взял, по тройной цене. А «Роллингов» толкнуть не успел, шмон помешал. Я всё на хате у Ляли оставил. Она двух чухонцев окучивает, к вечеру обещала пять пар сапог «на манной каше» на круг дать. Кто возьмет?

– Ходовой пэкидж. Только громоздкий, мороки много. Больше одной пары за раз не толкнешь. Сколько Лялька хочет?

– Шестьдесят ей, остальное, что наваришь, – твое.

– Лады, возьму, – повеселел Анкл Сом.

Славик наклонился к Борькиному уху:

– А где они всё это берут?

– Интуристов бомбят, – уважительно растягивая гласные, ответил Борька. – Прямо у басов, автобусов ихних то есть. Сегодня у гостиницы «Советской» бритиша́ нарисовались, целых два баса. А финики – те каждый день почти, только бомбить и успевай.

Славик представил, как «волосатые» скидывают бомбы на автобусы, а на бомбах вместо «На Берлин!» написано «На интуристов!».

– Понятно… – Славик шмыгнул носом. – А продают где?

– На Галёре обычно. И в Теплой Трубе. – Борька поглядел на Славика, как на глупого октябренка. – Ну, Галёра – Гостиный Двор – зыришь? – а Труба – переход подземный через Невский. И еще во Фрунзенском. И у «Альбатроса». Знаешь, как опасно? Чуть зазеваешься – менты тебя цап! И статья! Работа точно у разведчиков. Во как!

Славик снова оглядел пеструю компанию. Нет, на разведчиков, которых показывали в кино, они были мало похожи.

Вернулся Гоша-Шкет с сигаретами, ревниво стрельнул в Славика круглыми печальными глазенками. Компания закурила – все, включая Борьку и Шкета. Славику не предлагали, но он и сам с ужасом вспоминал затяг у Вальки в квартире. Его не гнали, но вроде особо и не замечали: ну стоит мальчишка у скамейки рядом с урной, на урну и похожий, и пусть стоит, хорошее дело сделал – товар принес. А уж как любопытно с ними было Славику – и не передать!

Минут через двадцать разговоров на чужом для Славика и непонятном птичьем языке один из парней, Юра-Монтана, мрачным голосом заявил:

– Девок всё нет. Нехороший знак. Пойду Марусе позвоню.

Он захлопал себя по карманам в поисках двух копеек, но во всех тайниках его мудреного прикида попадались только серо-голубые и красноватые бумажные купюры.

«Эх, мне бы так!» – с завистью подумал Славик.

«Волосатые» тоже начали шарить руками по своим обтянутым джинсой задницам.

Славик сделал шаг вперед.

– Возьмите.

Он вынул из-за пазухи тонкую гибкую металлическую полоску длиной со школьную линейку и протянул ее Монтане.

Штуковину эту подарил Славику внук соседки бабы Нины, матрос Лёвка, вынув из своей бескозырки. Ее надобно было всовывать одним концом в монетоприемник уличного телефона-автомата, и когда аппарат жадно икнет, требуя законные две копейки, дать ему чуток глотнуть полоску. Телефон обманется, как младенчик соской-пустышкой, и даст поговорить. А потом бескозыркин каркас вынимается легко: автомат не в силах удержать его своими гландами. Вечные две копейки, можно сказать.

Когда он все это объяснил фарцовщикам, те даже присвистнули и уважительно закивали. Славик почти физически ощутил, как возрос его вес в компании, и от распиравшей его гордости не смог сдержать налезающую на уши улыбку.

– Так у тебя в друзьях морячок? – заинтересованно спросил Джимми.

– Ну да! Почти лучший друг! – заявил Славик. – Плавает туда-сюда, а как на берег – сразу ко мне.

Он, конечно, приврал. Лёвка бабку навещал раза два в год, да и моря-то толком не знал – дежурил на «Авроре».

– Плавает, Славунтий, какашка. А моряки ходят. Ладно, потом расскажешь. – Юра-Монтана, захватив «вечные две копейки», потрусил через садик к ближайшему автомату.

Минут через пять к их группе подошел лощеный франт, «совсем взрослый», как оценил его Славик. Длинное, почти до пят, черное кожаное пальто, такая же шляпа, белоснежный шарф. Никаких бакенбард, лицо чисто выбрито, волосы из-под шляпы не торчат. Очки на нем какие-то интересные – точно два зеркала, отражают все вокруг. И пахло от дяденьки чудесно, Славик такого запаха не знал. Пузырек «Тройного» одеколона соседа, стоящий рядом с их старенькой ржавой ванной, в сравнение с этим ароматом никак не шел.

Парни зашуршали вокруг щеголя, кто-то вынул пачку «Мальборо» и уважительно протянул ему. Человек в кожаном пальто молча вынул сигарету, прикурил от поднесенной ему зажигалки и, затягиваясь, нараспев томно протянул:

Сакс передал ему свернутые в трубочку купюры. Тот поиграл маленьким денежным рулончиком и как бы брезгливо, двумя пальцами, сунул его в карман. Выражения глаз из-за очков было не видно, но по манерно опущенным уголкам губ читалась какая-то не то усталость, не то отстраненность.

– Скучно стало в «Сайгоне». Тоска смертная…

Славик восхищенно таращился на мужчину. Чем-то он напоминал ему ковбоя из «Великолепной семерки» и немного пирата.

– Это кто? – тихо спросил он Борьку.

– Яковлев. Уважаемый человек! Это офигеть, кто такой!

– Вы так и зовете его по фамилии?

– Сдурел? Смотри не ляпни! Он для тебя Итальянец, понял?

Итальянец подошел к ним. В каждом зеркале его очков отражалось по Славику.

– Смотрю, новая смена подрастает. Пионэр?

Славик кивнул, боясь моргнуть.

– Гуд. – Итальянец лениво пожевал во рту сигарету и повернулся к остальным: – Что нового, молодая гвардия?

«Волосатые» снова взяли его в кольцо, оттеснив Славика. Он смаковал свою неожиданную избранность, о которой еще днем не ведал, и признался сам себе: «Вот это самое и есть то, что я хочу!» Веяло чем-то запретным, «свободой», как Славик понимал это слово, и можно всё. Всё! И ругаться крепко тоже можно, и мамка не заставит после каждого бранного слова бежать чистить зубы противным порошком!

– Успели скинуть блейзеры-нейлон и джинсу́ – десять пар «Левисов» по семьдесят. К вечеру будут от Джема на подтяжках, лейбл не знаем, но чистый котто́н, хоть и не штатовские.

Итальянец флегматично кивнул.

– А что на точках?

– «Утюги» с Галёры сказали – у ментов чёсы какие-то показательные. Ихних сильно трясут.

Итальянец зевнул, зажав зубами сигарету, и тихо произнес:

– Нужно четыре магнитных браслета для уважаемых людей. Через час.

– Сделаем, – ответило сразу несколько голосов.

– И джинсы, сорок восьмой.

Сакс открыл спортивную сумку из грязно-бежевого дерматина, вытащил оттуда синие сложенные джинсы. Итальянец развернул, погладил холеным пальцем по простроченному желтой ниткой карману, щелкнул со звуком натянутой штаниной, чуть приложил ухо к материи, словно к камертону.

– Люблю этот звук. И запах! – Он с наслаждением эстета проделал еще пару завораживающих манипуляций и окликнул Анкла Сома. – Пакет фирмачный дайте! В подарок несу.

Повисла пауза. Головы повернулись в сторону Славика. Еще не осознавая причину и нутром чуя катастрофу, он побледнел, мгновенно стало жарко.

– Валька-Мурена должна была передать тебе пакеты, – пробасил чей-то голос.

Тут он вспомнил: Валька сунула ему за пазуху белую трубочку. Где она? Где, где? Он осторожно потрогал пальто на груди и у живота: ничего не прощупывается. На секунду мелькнула шальная мысль все отрицать, сказать, что, мол, не давала Валька ничего, кроме кулька с носками, но язык не повернулся под пристальным взглядом «волосатых». Да и врать-то Славик особо приучен не был.

«Что делать? Тика́ть?» Он лучше всех в классе по бегу. Но это совсем позор. Славик понимал, что догонят и, может, даже убьют. Непременно убьют!

– Сейчас! – Он со слабенькой надеждой рывком снял пальто, с «мясом» отрывая непослушные пуговицы, снова ощупал всего себя, но безрезультатно: трубочки не было.

«Рупь писят за штуку», – стучало в мозгу.

Парни молча и напряженно наблюдали за Славиком.

– Я потерял…

Итальянец состроил губами гримаску.

– Что же ты, пионэр? Серьезных людей подвел. Нехорошо…

Славик покрылся холодным по́том. В скулу влетел Борькин кулак.

– Урод! Я ж поручился за тебя!

– Не будем распускать руки! Фу! – Итальянец вытащил окурок сигареты и затушил его об услужливо подставленный кем-то бумажный стаканчик из-под мороженого.

– Я сейчас… – пробормотал Славик. – Я сгоняю! Она выпала, наверное, лежит на тротуаре. Я быстро!

Итальянец ухватил его за воротник рубашки:

– Стой, наивное дитя. Подобрали уже сто раз.

От цепкой лапы, держащей его за ворот, становилось жутко, несмотря на ласковый тембр голоса Итальянца. Славик таращился на его очки, в которых отражались деревья садика, летящие воро́ны и желтые точки уличных фонарей, и корил себя за тупость и жадность. Сидел бы сейчас с сестренкой, играл бы с ней в настольный хоккей или механического цыпленка ей починил бы – давно обещал ведь! А теперь вот попал в самый настоящий плен, и враги будут (непременно будут!) пытать его, как партизана. А Анька там одна сидит, не натворила бы чего!

– Да что ты так перепугался, мальчишечка? – Итальянец отпустил его. – Накинь пальтецо, простудишься. Подумаешь, пакетики потерял! Там ведь штук семь должно быть всего, остатки с выставки.

– Восемь, – убитым голосом сказал Славик.

– Честный мальчишечка. Хорошо. Да не переживай ты так – отработаешь. Ведь отработаешь, мы правильно разумеем?

Мозг Славика задвигался, как счетная машинка, чем он не мог похвастаться во время уроков математики. «Рупь писят» на восемь – двенадцать.

Двенадцать рублей!! Почти полтора месяца Анькиного садика! Целая четверть школьных завтраков! Четыре кило «Белочки» или три «Кара-Кума»!

Вернулся встревоженный Юра-Монтана, озираясь, как вор.

– Девчонок взяли! С товаром. Маруся плачет. Одна она и улизнула. Трубку не снимала, я минут пять вызванивал. Они в четвертом сейчас, бедняжки!

Полминуты стояла непривычная для уха тишина, потом кто-то громко выругался. Все зашевелились, заговорили еще более непонятным для Славика языком. Он нахлобучил слетевшую ушанку, надел пальто, украдкой следя за «волосатыми», а главное, за Итальянцем. Тот, будто уловив его взгляд, неожиданно повернулся к нему на каблуках блестящих ботинок и вкрадчиво произнес:

– Ну, вот видишь, мальчишечка, повезло тебе. Сегодня отработаешь, судьба к тебе благодушна: не приведется под ярмом долга жить. А сделаешь все ладно, жвачку получишь. Хочешь «Дональда Дака»?

Славик впервые не хотел жвачки. Ни «Дональда», ни «Дака», ни какую другую. В голове были шумы, как в ненастроенном радиоприемнике, когда они с пацанами во дворе пытались поймать несуществующую радиостанцию.

– Понимаешь, мальчишечка, ты думаешь, мы просто шмотками фарцуем, а мы делаем женщин красивыми. – Итальянец снял очки и посмотрел на Славика.

Глаза у него были маленькие, карие, но Славику показалось, что фонари бликуют в них так же, как и в зеркальных стеклах очков.

– Вот купит твоя мама гэдээрошную комбинацию или халатик румынский – и королевой себя почувствует, от плиты отвлечется, – продолжал он, щупая длинными пальцами белый атлас с кусочком кружева, торчащий из упаковки.

«Моя точно не купит», – подумал Славик, но ничего не ответил.

Задачу ему объясняли два раза: первый на своем «волосатом» языке, потом повторили на обычном, доступном для Славика. «Счастьем» отработать сиюминутно, а «не ходить под ярмом долга» он был обязан тому, что «чувих накрыла лапа», а «утюги» бельишко бабское «набомбили у фиников» – «скидывать» надо срочно, а из женского пола сегодня не найти никого: Маруся «на нервяке», дома отсиживается, а Валька-Мурена на разборе товара.

Славик долго не мог понять, чем он-то может помочь, но потом до него дошло: надобно прикинуться девочкой и сопровождать покупательниц в женский туалет на примерку. Да и следить там, чтоб с товаром ничего не случилось.

Хочет он или нет, никто не спрашивал. Славика отвели на соседнюю с садиком улицу, к знакомой Юры-Монтаны, огромной бабище, которую все звали Банана-Мама. Там, на квартире, его переодели в жуткие коричневые колготки, в каких ходили девчонки из класса, вместо ушанки выдали серую мохеровую шапочку с помпоном, а вместо зимних ботинок – красные, чуть поношенные сапожки на сантиметровом каблучке, с широченными раструбами голенищ, в которых нога болталась, как карандаш в стакане. Сапог на выбор у дамы оказался целый короб – прямо настоящая комиссионка. Пальто оставили его личное – в похожих ходили все без разбора, и девочки, и мальчики, а что пуговицы на «пацанскую» сторону пришиты – кому какое дело! Подумаешь: девчонка в уродливом мальчиковом клетчатом пальто, мало, что ли, таких? Да и суета примерочного ажиотажа не подразумевала интереса покупательниц к сопровождающей вожделенную шмотку личности Славика.

Они шли вдвоем с Саксом по Малодетскосельскому к Фрунзенскому универмагу, и Славик, надвинув шапку на глаза, боялся оторвать взгляд от асфальта: а вдруг попадутся знакомые. Около комиссионного магазина на углу с Московским Сакс молча пожал руку бородатому детине в дубленке с огромной хоккейной сумкой наперевес, и уже дальше они продолжили путь втроем: взрослые впереди, шепчась о своем, Славик чуть сзади.

«Вот возьму сейчас и сбегу», – мелькнула сладкая мысль. Но противное чувство долга – совсем не такого, о котором говорили в школе, и уж точно не такого, о котором не говорили в семье, но какое было в его крови с малолетства по отношению к матери и сестренке, – это «другое» чувство долга ело его изнутри, как червь яблоко.

Прохожие не обращали на двух модных парней и плохо одетую девочку никакого внимания, но Славику казалось – весь родной Ленинский район смакует его позор. Он взглянул в витрину молочного магазина и шарахнулся от своего отражения: странная дурнушка с затравленным взглядом в серой мохеровой шапке, от которой чесалась голова; тонкие ноги в морщинах коричневых колготок; уродливое клетчатое пальто с торчащей из-под «чебурашкиного» мехового воротника голой цыплячьей шеей; не по ноге сапоги, которые все же умудрились натереть пальцы; озябшие красные руки – варежки забыты на скамейке в садике.

«Только бы не попасться никому на глаза!» Славику уже не хотелось ни сладкой жизни, ни красивых шмоток, ни вожделенного еще час назад «Дональда Дака» с развеселыми вкладышами. Не так сладка ему показалась та свобода, которая сейчас отражалась во всех окнах первых этажей маленькой безобразной неряхой. Совсем не манило ругаться непристойными словами – он готов был почистить не только зубы, но и вымыться целиком, будто запаршивел с ног до головы, и думал только об одном: скорей бы все закончилось. Славик зажмурился и со всей силы пожелал себе стать на несколько часов старше, когда позор, воплощением которого в этот самый момент были коричневые морщинистые колготки, будет уже позади.

– Ты чего щеришься? – спросил его бородач.

– Сестренка дома одна.

И хотел было прибавить: «Отпустите меня, дяденька!» – но гордость не позволила.

– Значит, так, – пояснил Сакс. – В кабинки бабам с товаром ходить не давай, шмотки должны быть всегда у тебя на виду. Гляди, чтоб по полу не возили, когда надевают, полы, сам понимаешь, не стерильны. Монтана поднесет через часик лифчики – пусть через платья прикладывают, на голые сиськи мерить не позволяй. Платья помогай застегивать – чтобы все по-быстрому, не больше двух-трех минут на примерку. Усёк?

Славик кивнул, боясь посмотреть Саксу в глаза. После слов про лифчики и голые сиськи он покрылся рваным румянцем и зашмыгал носом так, как будто ревел.

– Высморкайся. И вещи сопливыми руками не лапай. – Сакс с недоверием оглядел незадачливого компаньона. – М-да. Ну и вырядила же тебя Банана-Мама! Стой за телефонной будкой, не светись, я знак тебе подам, а то всех покупательниц распугаешь.

Прошел, наверное, час. Славик непрерывно бегал в женский туалет с дамочками, симпатичными и не очень, помогал застегивать молнии на шерстяных финских платьях, впихивать объемные ляжки в узкие джинсовые штанины, усердно, как китайский болванчик, кивал на неизменный женский вопрос: «Ну как мне?» Не успевал удивляться, почему им так важно было узнать мнение заурядной маленькой кикиморы.

Товар уходил быстро. Сакс и бородатый виртуозно, как профессионалы-психологи, выхватывали взглядом из толпы потенциальную покупательницу, направлялись именно к ней и через пару секунд кивком «вытаскивали» Славика из его неприметного убежища, и он направлялся к двери женского туалета, сопровождаемый семенящей за ним на каблучках дамочкой. Привыкнуть к новой роли он так и не смог, боялся смотреть женщинам в глаза, голоса не подавал, на вопросы старался отвечать лишь кивком.

Под конец второго часа Борька с Монтаной поднесли еще сумку с полустертой надписью «СССР». По тонкому белому кружеву в целлофановой упаковке Славик догадался: лифчики и прочее. Только этого не хватало!

На белье дамочки слетелись, точно голуби на булку. Сакс с бородачом цыкали на них, чтобы не всем скопом толпились, двух оставили при себе, остальным велели прохаживаться туда-сюда, ждать очереди. Борька вызвался стоять «на шухере» у огромных створчатых дверей универмага и дать знак, ежели замелькает где ментовская фуражка или красная повязка дружинника.

Славик обреченно поплелся к ненавистной уже двери с буквой «Ж» с очередной, возбужденной примеркой дефицита покупательницей. Она поставила сумочку на подоконник, скинула тяжелое зимнее пальто с рыжей лисой на воротнике на руки Славику и трепетными пальцами достала из шуршащего целлофана бюстгальтер. Это было нечто, о существовании чего Славик даже не догадывался. Он помнил мамкино белье – простое, хлопчатобумажное, с пластмассовой застежкой, штопанное и ушитое много раз; и внушительных размеров поросячьего цвета лифчик соседки бабы Нины на бельевой веревке в кухне, – с тремя пуговицами, с простроченными по кругу чашами, огромными, как октябрятские панамки. Но такую невообразимую красоту – невесомую, точно облако пушистого снега, с малюсенькими кукольными крючочками и тонкими бретельками – он видел впервые и мог бы поклясться: мамка даже не догадывалась о существовании подобного чуда.

Покупательница прикладывала бюстгальтер к обтянутой тонким свитером груди, вертелась у замызганного зеркала, а вокруг собирались, как мухи на мед, другие дамочки, зашедшие в туалет за естественной надобностью.

– Щупать всем нельзя! – фальцетно выкрикнул, заглушая гам, Славик.

Глаза женщин горели, щеки покрывались розовым цветом, «сторонние» посетительницы напрочь забыли, зачем пришли.

– Девочка, а третий размер есть?

Откуда он знал? Только и мыслил: скорей бы срам закончился! Там Анька одна, и мамка скоро вернется, ух и осерчает, что его нет дома!

Только он успел подумать, как дверь в туалет распахнулась, и… дыхание его перехватило… в проеме появилась мама. Славик инстинктивно натянул шапочку на брови и нырнул в кабинку.

Покупательницы продолжали галдеть.

– Девочка, а сколько халатик стоит? – услышал он такой знакомый и родной голос.

– Двадцать пять! – после мучительной паузы, напрягая голосовые связки до писка, выпалил Славик.

– Ого!

– А что вы хотите, женщина? – отозвалась первая покупательница. – Это Румыния.

– Румы-ыния… – завороженно повторил мамкин голос.

Славик вжался в дверь кабинки, проклиная себя самыми последними словами, после которых зубы надо чистить часами. Мгновенно вспотевшие ладошки сжимали целлофан с кружевным лифчиком. Задвижки в кабинке не было. Мамка вполне могла открыть дверцу и увидеть сына. Вот это уже самый что ни на есть ужас!

– Нет, мало́ мне! – с досадой пробубнила покупательница.

«Конечно, мало ей, корове, – подумал Славик. – Размер аккурат на мамку».

И точно, как накаркал. Родной голос тихо, не надеясь на результат, произнес:

– Это мой размер. Девочка, можно я померю? Я осторожно, на платье.

Славик с грустью подумал, что мамка никогда, никогда не купит такой халатик. Одна мысль о том, чтобы потратить на себя двадцать пять рублей – треть месячного семейного бюджета – была для его матери запретной. И примерить она попросила просто так, чтобы чуть-чуть прикоснуться к этой женской сказке, помечтать.

– Да, можно! – пискнул он.

Из щелки туалетной кабинки Славик наблюдал, как вмиг похорошевшая мамка, в тонком голубом халатике с лентами и кружевной пелеринкой, надетом поверх старенького платьица, кружится перед засиженным мухами зеркалом общественного туалета, и загадал: он непременно купит ей эту штуку, на первую же зарплату, когда вырастет. И еще подумал: а последний раз такое счастливое лицо и сияющие глаза были у мамки в том году, когда тетки с работы скинулись и подарили ей на день рождения крохотную янтарную брошку.

Он смотрел и смотрел на нее, боясь прервать такое незатейливое мамкино женское счастье – примерку недоступной шмотки, которая вмиг разгладила мелкие морщинки на ее еще молодом лице, распрямила спину и зажгла чертовщинку в глазах.

– Да, изумительная вещь!.. – наконец вымолвила она и потянулась уже аккуратно снять халатик, как вдруг дверь туалета распахнулась, и появившийся в просвете всклокоченный Борька с каким-то шипящим присвистом выпалил:

– Атас, Манила, менты!!!

Женщины взвизгнули, сунули то, что меряли, в руки мамки и, отталкивая друг друга, побежали из туалета. Две из них, испугавшись, закрылись в кабинках. Мамка оцепенело стояла, таращась на закрытую дверь, держа в руках четыре бюстгальтера.

Славик до крови прикусил губу. Вот сейчас сюда войдут – и не отвертеться мамке!

– В кабинку!!! – заорал он, не став даже «переделывать» голос.

Мамка, очнувшись, метнулась, словно вспуганная птица, к нему в кабинку, захлопнула дверцу и, прижавшись к ней спиной, закрыла глаза.

– Боже мой, какой позор! – едва слышно прошептала она и, не обращая внимания на собственного сына, отвернувшегося к стене лицом, принялась нервно снимать халат.

Славик успел перехватить у нее лифчики, которые она так и держала в сжатой руке.

– Позор, позор! – повторяла мамка, чуть не плача. – На работу доложат, а у меня детишек двое…

Славик был готов съесть эти злосчастные лифчики, как красноармеец Бумбараш пакет с документами.

За дверцей кабинки что-то происходило. Сильный женский голос произнес:

– Фарцовщицы, выходим!

Мамка прижалась глазом к щелке.

– Дружинница…

Славику показалось, что он слышал, как громко бьется мамино сердце в полуметре от него. Ее худенькая спина была напряжена, руки комкали поясок платья. Славику нестерпимо захотелось погладить ее, такую напуганную, беззащитную. Он поднялся на цыпочки и шепнул ей в ухо:

– Не бойтесь, вы тут совсем ни при чем. Вы по нужде зашли.

– Чье это пальто на подоконнике? – зычно спросила дружинница.

Мамка не отвечала, напряженно глядя в щелку.

Славик дернул цепочку спуска воды и осторожно вытолкнул мамку за дверь. Сам же встал на унитаз – чтобы не было видно ног из-за короткой дверцы кабинки.

– Мое! – Мамка накинула свое старенькое пальто с несвежей белкой на воротнике и гордо вышла из туалета.

За ней последовали две прятавшиеся в соседних кабинках женщины, озадачив дружинницу отсутствием товара в руках.

В его кабинку никто так и не заглянул. Славик еще минут пять стоял, балансируя на унитазе, хотя знал, что дружинницы уже давно в туалете нет. Потом, запихнув товар за пазуху и придерживая живот рукой, чтобы не выронить, как ту самую трубочку из пакетов, он осторожно выполз наружу, озираясь, как вор. На улице было холодно, желтые фонари освещали лица прохожих, смазывая черты, делая каждого из них похожим на дружинника.

Славик со всех ног пустился бежать. В голове был сумбур, все смешалось в какой-то ватный ком, только лоскутки образов всплывали на каждый сердечный удар: лифчики, дружинница, «волосатые» парни в джинсах, Валька – хищная рыба, сверток с носками и мамка, такая красивая, кружащаяся в румынском халатике, как в бальном платье, которого у нее никогда не было.

Он бежал без оглядки по Московскому проспекту – мимо обшарпанных кирпичных «Красных бань», мимо новенькой столовой с нарисованной на стекле тарелкой с дымящимся супом, мимо аптеки и оптики, по вывескам которых вся окрестная детвора училась правописанию, и казалось ему, что кто-то большой, сильный и справедливый вот-вот спросит его, что он, пионер Слава Пивоваров, делал в женском туалете, а Славик не будет знать, что ответить. На углу 5-й Красноармейской его догнал Борька.

– Стой, стой!!! С Обводного за тобой бегу, бестолочь! Шмотки отдай!

Славик, едва отдышавшись, вынул из-за пазухи белье. Борька запихнул его в матерчатую сумку и зажал под мышкой.

– Наши сказали: ты молодец! И погоняло честно заработал.

Славика неприятно укололо это «наши». И любимая кличка Манила совсем уже не впечатляла – гори она синим пламенем! Он снова вспомнил позорные часы в туалете.

– Борька, я долг вернул?

– Сакс сказал: вернул. Завтра приходи, на жвачку заработаешь.

– Не-е, Борька, нажевался я уже. Не хочу, – Славик замотал головой из стороны в сторону. – Штаны верните. И ботинки с шапкой.

Банана-Мама приветливо вернула Славику родные его брюки, ботинки и взъерошенную ушанку, похлопала по плечу и зачем-то перекрестила, говоря при этом: «Ступай, пионерчик, „Спокойки“ скоро».

«„Спокойки“ скоро» – означало, что время приближалось к восьми. Славик рванул к дому. Сердце щемило за оставленную одну Анюту, а о том, что устроит ему мамка за нарушенное обещание, он и не думал.

У занюханного скверика, мимо которого он сегодня уже проходил со свертком от Вальки-Мурены, в центре схваченной вечерним заморозком темной лужицы, застыла, как мачта затонувшего пиратского фрегата, небольшая грязная трубочка. Славик подцепил ее носком ботинка и засмеялся в голос, спугнув ворон от стоящего поодаль помойного бака. Это были те самые полиэтиленовые пакеты «по рупь писят». Символ вожделенной еще пару часов назад, выдуманной Славиком свободы.

Дома встретил его запах котлет и встревоженная мама.

– Я так волновалась, Славик! Думала, что-то с тобой случилось! – бросилась она к нему.

– Да что может случиться? – отводя взгляд, отозвался Славик.

– Да день такой сегодня. Дурацкий…

Мама вспомнила, что он ослушался, пожурила его, не преминула упомянуть гроб с могилой, в которую Славик ее загоняет, и как его такого еще в пионерах держат, и когда же он хоть немного повзрослеет… Потом скормила ему не только положенную вечернюю котлету, но и завтрашнюю и сливовое повидло разрешила открыть к чаю.

«Перепсиховала мамка сегодня», – по-взрослому думал Славик и радовался, что всё уже позади.

Подойдя после ужина к уже засыпающей сестренке, он шепнул ей:

– Анька, будет тебе новогодний костюм!

Потом в ванной он развернул грязную трубочку, промыл пакеты, ставшие мгновенно белоснежными и блестящими, и аккуратно, по трафарету, вырезал из них узорчатые, в мелкую дырочку, как пошехонский сыр, снежинки. Утром мамка пришьет их к сестренкиному платьицу. Утром у Аньки будут гореть глаза – точно так же, как если бы она примеряла недоступную заграничную шмотку. Утром наступит воскресенье – самый его любимый день недели.