Допев куплет, Чжан Коу нащупал рядом с собой жестяную флягу, отпил из нее воды, смачивая пересохшую до боли глотку. До него донеслись хлопки зааплодировавших вокруг людей. Несколько молодых людей сипло взревели:

– Чжан Коу, хорошо ты поешь! Молодец!

Услышав голоса, Чжан Коу почти что увидел запыленные тела и сверкающие глаза, почти что ощутил исходивший от них едва различимый аромат побегов чеснока. На дворе уже была глухая осень, и после шумихи вокруг инцидента с побегами чеснока в уезде Тяньтан все наконец успокоилось. Более двадцати крестьян во главе с Гао Ма отправили отбывать наказание в исправительно-трудовом отряде. Начальника уезда Чжун Вэйминя и секретаря уездного парткома Цзи Наньчэна перевели работать в другой уезд. Новые начальник уезда и секретарь уездного парткома зачитали несколько докладов на всеуездных собраниях кадровых работников и организовали один раз субботник среди сотрудников парткома, чтобы сбросить основательно вонявшие перегнившие побеги чеснока в протекавшую через уездный центр реку Чистых вод. Под палящим солнцем смрад истлевших побегов благодаря реке распространялся повсюду, вызывая у всех дурноту. Однако после обильных ливней вонь постепенно стихла. Поначалу в народе еще ходили разговоры о том самом инциденте, но работа в полях и надоевшая тема свели на нет пересуды и смрад побегов. И только Чжан Коу, отделавшийся вследствие слепоты мягким приговором, продолжал каждый день сидеть на боковой улочке у уездной управы, перебирая три струны и без устали распевая чесночные баллады «райского» уезда Тяньтан, и чем дольше он пел, тем длиннее становились его песни.

Допев до этого места, Чжан Коу почувствовал, как у него жжет в глазницах, кажется, это горючие слезы пролились. Многие горести он испытал в уездном изоляторе временного содержания, воспоминания о всяких происшествиях переполнили его мысли. Чжан Коу вспомнил, как полицейский втолкнул ему в рот высоковольтную дубинку. Крик полицейского был еще более отвратительный, чем даже запах побегов.

– Вонючий слепец, пасть закрой!

И затем он сунул мне прямо в рот трещащую дубинку. Мощный поток тока поразил меня, как несметные стальные иглы, пронзал он мне зубы по пульпы, язык и гортань, десятком тысяч нитей опоясала меня страшная боль, яростно устремившаяся под череп и быстро разлетевшаяся оттуда по всему телу. Я издал вопль, от которого у меня самого волосы дыбом встали, два ручейка сырой крови вырвались из много лет назад пересохших глаз. А потом я потерял сознание…

– Отлично, дядя Чжан Коу! – снова заорали молодые люди. – На шестьсот тысяч жителей уезда Тяньтан ты один не боишься говорить все как есть!

– Чжан Коу, мы тебя изберем начальником уезда! – воскликнул паренек.

На этом отрывке зубы Чжан Коу заскрежетали, он прерывисто выплевывал из себя слова. Слушатели возбудились, загалдели.

– Тьфу! Какие уж там у народа слуги? Вурдалаки одни!

– Рассказывают, что должность волостного старшины можно купить за пятьдесят тысяч юаней чистыми!

– В местных гостиницах каждый день пируют, за один раз сжирают на столько, сколько мы за год не заработаем.

– Везде одна гниль!

Прозвучал старческий голос:

– Молодые люди, меньше разглагольствуйте! Братец Чжан Коу, и тебе того желаю! У вас уездная управа под боком!

Чжан Коу пропел:

Не успел он договорить, как несколько человек протиснулись в толпу с криками:

– Что вы тут собрались? Движению мешаете, порядок нарушаете, быстро расходитесь, вон отсюда!

Чжан Коу на слух распознал, что кричавшие и толкавшиеся были теми самыми полицейскими, которые пытали его. Он провел рукой по струнам и запел:

– Чжан Коу, снова хулиганишь? – услышал он вопрос полицейского.

– Начальник, что же вы на меня неумолимо этот колпак нахлобучить пытаетесь? – потянул Чжан Коу. – Я – обыкновенный слепец, ртом зарабатываю на еду, в чем тут преступление?

Чжан Коу услышал, как встрял молодой:

– Дядя Чжан Коу целый день нам истории распевал, притомился, дайте ему отдохнуть. Соберем немного денег, десятка юаней лишней не будет – по юаню с брата, пусть у него будут деньги, чтоб наесться мясных пирожков!

Чжан Коу услышал, как под ноги ему стали падать монеты и банкноты. Чжан Коу все приговаривал:

– Спасибо, благодарствую, уважаемые.

– Дяди-полицейские, вы питаетесь от казны, у вас денег полно, не пожалуете ли фэньчик несчастному слепцу?

– У нас-то откуда деньги? – страдальчески проговорил полицейский. – Целый год вкалываем, а получаем меньше, чем вы с сотки чеснока!

– Раз уж о чесноке речь зашла, то пусть древний мудрец Сунь-цзы в следующем году сам его сажает! – бросил один парень.

– Что ты хочешь этим сказать?!

– Что хочу сказать? А ничего! Я-то чеснок не сажаю, у меня только цветочки и опиум на грядках! – съязвил тот же парень.

– Опиум? Мальчишка, и сколько у тебя головок?

– Всего-то одна. Даже Лао-цзы чеснок выращивать не возьмется, лучше уж на улицах милостыню просить! – Парень пошел прочь.

– Сказал же: стой! Как тебя зовут? Из какой ты деревни? – Полицейский бросился за ним вдогонку.

– Бегите, полицейские снова хватают людей! – проорал кто-то. Толпа зашумела, встрепенулась роем пчел, кинулась во все стороны.

Вокруг Чжан Коу неожиданно установилась тишина, он внимательно вслушивался в нее, разбежавшиеся залегли-попрятались, как рыбы на дне, ни звука не слышно, но исходивший от тел запах пота вперемешку с ароматом побегов чеснока все еще витал вокруг. Вдалеке послышался звук школьного рожка и тут же – галдеж бегущих через школьные ворота ребятишек. Чжан Коу почувствовал, что его тело заливает светом накренившееся к западу осеннее солнце. Он привел в порядок струны на инструменте, на ощупь собрал набросанные монеты и банкноты. Нащупал он в том числе и банкноту в десять юаней. Пальцы задрожали. Он был искренне тронут, признателен расщедрившемуся человеку.

Чжан Коу, придерживая палочку, которой он простукивал себе дорогу, пошел по извилистой боковой улочке, направился к месту неподалеку от вокзала, где находился ветхий склад, там обитали бродяги. После того как Чжан Коу пытали, а потом отпустили на волю, в одном из углов склада у него появилось постоянное пристанище. Чжан Коу оказался в особом почете у воришек, попрошаек и гадателей – всех этих отбросов общества. Воришки надыбали циновок и тюфяков и устроили ему мягкое ложе, попрошайки приносили еду и делились с ним. В те дни, когда Чжан Коу залечивал раны, ухаживали за ним именно эти люди, даря тепло и заботу, которые столь желанны каждому. Именно эти отбросы и стали неприступной стеной, благодаря которой Чжан Коу мог пренебрегать опасностями и во весь голос продолжать распевать чесночные баллады.

Когда Чжан Коу зашел под пахнувшее тленом старое дерево на середине улочки, он настороженно принюхался к металлическому, пустому аромату антикоррозийной смазки, и тут же крепкая рука опустилась на плечо слепцу. Чжан Коу непроизвольно вжал голову в плечи и зажал рот, ожидая получить тяжелый удар. Но подошедший дружелюбно рассмеялся и тихо произнес:

– Не бойся, я тебя бить не собираюсь.

Чжан Коу испуганно спросил:

– Чего тебе надо?

Человек все тем же тихим голосом ответил вопросом на вопрос:

– Чжан Коу, ты уже забыл вкус электродубинки во рту?

– А я ничего и не говорю…

– В самом деле?

– Я – слепец, пропою мои жалкие песенки – заработаю себе на миску риса.

– Я пришел к тебе с дружескими намерениями. Запомни: пой что угодно, но только не чесночные баллады уезда Тяньтан. Что сильнее: твой рот или электродубинка?

– Спасибо вам за напоминание, я все понял.

– Если понял, то хорошо, не надо зазря нарываться. Из-за рта многие беды случаются, так повелось с древности.

Человек повернулся и ушел. Через несколько минут до Чжан Коу донесся грохот проехавшего по улочке трясущегося мотоцикла.

Долго еще стоял без движения Чжан Коу под тем деревом.

Увидев у дерева Чжан Коу, хозяйка пирожковой тепло окликнула его:

– Не дядюшка ли это Чжан Коу? Что вы там стоите? Заходите, я только сняла с печи паровые булочки, поешьте – денег с вас не попрошу.

Чжан Коу горько рассмеялся, постучал жердочкой по старому дереву и вдруг заголосил как умалишенный:

Хозяйка лавочки перепугалась.

– Дядюшка, кто тут вас обижает? Что это вы так распалились?

И, распевая охрипшим голосом песню, Чжан Коу пошел дальше. Хозяйка лавочки, разглядывая хилую фигурку старого слепца, непроизвольно вздохнула.

Через три дня выпал осенний дождь, и вся улочка обратилась в грязь. Хозяйка лавочки стояла в дверях, смотрела на тусклый фонарь на другом конце улицы, в его свете яркими нитями в танце проносился дождь. Женщина чувствовала подавленность, не знала, куда себя деть. Только было собралась она закрыться и пойти спать, как вдруг точно в наваждении услышала, как по воздуху плыла горестная песня слепого Чжан Коу. Хозяйка лавочки открыла дверь, выглянула наружу – песня тут же прекратилась; хозяйка лавочки закрыла дверь – волнующий душу мотив снова заструился в воздухе точно совсем вблизи.

Утром следующего дня на улочке обнаружили труп Чжан Коу. Он лежал на боку, в грязи, во рту – грязь, рядом – обезглавленная кошка.

Из-за пасмурной погоды по всему уездному центру разнесся тошнотворный запах подгнивших побегов чеснока.

Все те же воришки, нищие и шлюхи целый день проносили с плачем и смехом тело Чжан Коу по улочке, а к вечеру выкопали под тем самым старым деревом глубокую яму и похоронили в ней Чжан Коу.

С тех пор хозяйка пирожковой стала еженощно слышать песни Чжан Коу. Улочка пришла в запустение, жильцы съезжали один за другим, а хозяйка пирожковой повесилась на том самом каштановом дереве. И тогда улочка стала совсем призрачной, даже средь бела дня прохожие боялись идти по ней.