Поутру в проходе раскричались заключенные, двери многих камер с треском и стуком отворились. Открылась дверь и в камеру Гао Яна. На входе стоял полицейский с осунувшимся лицом. Он с улыбкой кивнул Гао Яну, и тот сразу понял: пришли за ним. Гао Ян надел новые ботинки и, аккуратно завязав шнурки, подошел к двери. Когда Гао Ян затягивал шнурки, кожа вокруг больной лодыжки побелела, под ней расползся синеватый гной. Загадочная улыбка не покидала лица полицейского, и Гао Ян, чувствуя тревогу, тоже глуповато улыбнулся в ответ, точно пытался снискать расположение стража порядка, а также через подражание улыбке стараясь ослабить напряжение в душе.

Худощавый полицейский поднял руку – Гао Ян тотчас же сложил руки перед грудью. Гао Ян перестарался – полицейскому пришлось приблизиться на полшага и даже немного раздвинуть ему руки, чтобы надеть наручники.

Полицейский поджал губы, подал знак идти на выход. В этот раз Гао Ян увидел в коридоре группу полицейских, надевавших наручники преступникам. Гао Ян почти стыдливо глянул на Худощавого. Вдруг вспомнилось, что они раньше виделись во дворе волостного правительства. Полицейский подтолкнул Гао Яна. Тот пошел вперед. Впереди преступники и полицейские тоже двинулись.

Все собрались во дворе тюрьмы, полицейские приказали заключенным выстроиться в шеренгу и устроили перекличку. Огласили десять номеров. После этого Гао Яна схватили под руки. Он повел головой влево – увидел только надевшего ему наручники Худощавого полицейского; повел головой вправо – увидел толстого полицейского, тот сжал рот, на обеих щеках вздулись неровные бугорки – напускал на себя самый суровый вид. Гао Яну необъяснимым образом захотелось поглядеть на проволоку под электричеством на высокой стене, но шея словно окаменела.

Гао Ян шел в самом хвосте, преступники и полицейские перед ним выстроились в три колонны, шеренги были слишком стройными, и все, что Гао Яну было видно, – это два белых затылка и один черный затылок.

При выходе из ворот тюрьмы Гао Ян неожиданно понял, почему ему захотелось посмотреть на настенные заграждения: во время вчерашней прогулки он заметил на колючей проволоке длинную красную ленту, на которую не моргая вылупился Старый плут – бывший сокамерник. К Гао Яну тогда медленно подошел жестокий Преступник средних лет и, подмигнув, заявил:

– Дружище, завтра ты предстанешь перед судом, жена приходила повидать тебя.

Гао Ян открыл рот, но ничего не сказал. После такого откровения Преступник средних лет добавил:

– Наш старый скот совсем ума лишился, на проводах висит пояс его снохи. Знаешь, чем занимается сын хрыча? Знаешь, как хрыча зовут? Знаешь, как хрыч склонил сноху на свою сторону? Знаешь, как зовут сына нашего хрыча? – На все эти вопросы Гао Ян отвечал покачиванием головы. Преступник средних лет заключил: – Ничего тебе не скажу, скажу – ты со страху сдохнешь!

Гао Яну было ужасно неудобно идти под конвоем, и он несколько раз споткнулся. Полицейские только сильнее вцеплялись в него. В левом ухе звучало:

– Иди давай!

А в правом:

– Шевелись!

По обе стороны дороги выстроилось множество людей, все глазели и разевали рты, словно им хотелось надкусить что-то повисшее высоко в воздухе над ними.

Мощными пинками и кривыми перевалами передвигались преступники с полицейскими, а через небо вместе с ними летела стая птиц, помет каплями дождя падал вниз – на головы преступников и полицейских, но ни тем, ни другим и дела до этого не было, никто не возмущался и даже не поднимал руку, чтобы счистить черно-белые подтеки птичьего дерьма с головы и тела.

Гао Ян начал уже подозревать, что дорога будет вечно плестись перед ними. По сторонам дороги через какое-то время начали появляться высотки – на высотках крупными значками намалевали всякие лозунги; потом появились стройплощадки – над стройплощадками взмывали под облака краны цвета яичного желтка. По обе стороны улицы – зеваки, был среди них и свирепо зубоскаливший голозадый озорник, который схватил ком коровьего навоза и кинул в шествие. Непонятно, в кого он хотел попасть – то ли в преступников, то ли в полицейских, то ли и в преступников, и в полицейских, то ли ни в преступников, ни в полицейских, а просто забавы ради решил метнуть говна. Этот ком дерьма вызвал в рядах замешательство, но через минуту все вернулось на круги своя.

Теперь они вышли на тропинку в лесу, где в аккурат могли разместиться шедшие плечом к плечу три человека. На стволах деревьев по обе стороны тропинки зеленел мох, полицейские плечами соскабливали его с едва слышным шорохом. Иногда на тропинке обнаруживался слой золотистой листвы, иногда – чавкавшие под ногами грязные зеленые лужи, в которых резво плавали красные жучки. Те суетливыми креветками рассекали водицу, поэтому плеск воды сопровождался подъемами и падениями красных жучков.

Когда они переходили железную дорогу, пошел дождь, и капли падали особенно плотно, ударяясь о лысые головы с силой камушков. Гао Ян инстинктивно втянул шею. Жесткое ребро шпалы стукнуло его в израненную ногу, и по внешнему краю икры до подколенного сухожилия проскочил ток. Раненая нога вскрылась. Потек гной. Жидкость начала затекать в закутки нового ботика. Гао Яну было по-настоящему жаль обновку, и он обратился к полицейским с мольбой:

– Начальники, позвольте мне выдавить гной из ноги – и потом я пойду дальше.

Оба стража, точно глухонемые, даже малость не отреагировали на просьбу. Когда они прошли рельсы, мимо с грохотом прокатил товарняк, колеса которых поднимали такие смерчи, чуть штаны не сдуло. Поезд прошел, дождь вскоре перестал. Из зарослей крапивы у обочины выскочил петушок с еще не выросшими крыльями, скосил головку, вперился глазками в Гао Яна. А тот призадумался: откуда в такой глуши петух? И только Гао Ян задался этим вопросом, как петушок пригнул голову, втянул длинную шею, бросился вперед и отчаянно клюнул его прямо в нарыв на лодыжке, Гао Яну стало так больно, что он чуть не вырвался из железной хватки Тонкого и Толстого полицейских слева и справа, отчего оба стража перепугались и еще сильнее вцепились ему в прямоугольные мышцы на руках.

Петушок без устали преследовал Гао Яна, все клевал и клевал его, от боли Гао Ян орал во все горло, а полицейские старательно игнорировали вопли, тычками понуждая его идти вперед. На спуске петушок выклевал из нарыва белое сухожилие. Петух вжал обе ножки в землю, подался назад, гребешок налился кровью, разноцветные перья на шее встали дыбом, изо всех сил он вытягивал белое сухожилие, и, только когда ниточка достигла чуть ли не метра в длину, связка наконец оборвалась. Оглянувшись, Гао Ян увидел, как петушок со свистом заглатывает сухожилие, будто макаронину. Худощавый полицейский припал тонкими губами к уху Гао Яна и тихо сказал:

– Видишь, вот ты и отделался от недуга!

Физиономия у стража была щетинистая, от колючек у Гао Яна съежилась шея. Он почувствовал, как изо рта Худощавого несет терпким запахом побегов чеснока.

Когда железная дорога осталась позади, Гао Ян понял, что шеренги свернули на запад. А потом на север. А потом еще на восток. А потом вроде бы обратно на юг. Они шагали по ниве. Они проходили сквозь какие-то растения в половину человеческого роста, каждая веточка была усеяна плодами размером с мячики для пинг-понга. Плоды имели темно-зеленый цвет с голубоватым отливом, поверхность их покрывали бледноватые ворсинки. «Что это за плоды такие», – отчаянно думал про себя Гао Ян. Толстый полицейский нагнулся, взял одну ягодку, запихнул к себе в рот, пожевал – из уголков рта пролился бирюзовый сок. Пожевал страж, открыл рот, выплюнул на ладонь липкую сетчатую штучку – точь-в-точь как жвачка из рубца коровы или овцы.

Толстый полицейский тянул Гао Яна назад, идти стало тяжело. Худощавый полицейский тащил его вперед, и тело Гао Яна переклинило, обе руки изогнулись, стальная цепочка между наручников зазвенела от напряжения. После недолгого сопротивления Худощавый сдался, остановился, переводя дух, перестал тащить Гао Яна, но пальцы стража по-прежнему впивались в плоть руки. Толстый полицейский приставил пережеванную массу к отверстию нарыва на лодыжке Гао Яна, сорвал шершавый листок и прижал поверх клейкой массы. От ранки вверх пошел приятный холодок. Толстый полицейский пояснил:

– Народным средством вылечим тяжелую болезнь, через три дня у тебя болячка закроется[116].

Они отстали от шеренг, глазам открывались только заросли этого диковинного растения, вокруг не было ни души. Однако в густой растительности виднелись явные следы деятельности человека: там, где мельтешили люди, листочки размером с ладошку выворачивались наружу белой стороной. Полицейские подхватили Гао Яна и понеслись дальше.

Наконец, нагнали остальных. Гао Ян увидел железную дорогу, показавшуюся ему ровно такой же, как та, которую они недавно преодолели. Девять преступников и восемнадцать полицейских стояли у железнодорожной насыпи, выстроившись в шеренгу, ждали их. Их строй в одно мгновение стал в три раза шире, в два пятнышка белого вкраплялось пятнышко черного, пятнышко черного окаймляли два пятнышка белого, выглядело это все как вытянувшийся змей с белыми кольцами и черными полосками. Среди преступников была только одна женщина – четвертая тетушка, среди полицейских только две женщины – конвоиры при четвертой тетушке. Они разевали рты и что-то орали, но до них было так далеко, что слов не различить.

Они вновь влились в общий строй. Шеренга в одну секунду опять обратилась в три колонны. На этот раз они пошли по подземному тоннелю. Света вообще не было, одна кромешная тьма. Казалось, ноги шлепали по воде, в которую со сводов прохода постоянно падали со слабым стуком капли. Подле них проезжали отдельные конные повозки, копыта лошадей хлюпали по воде.

На выходе из тоннеля они вдруг оказались на знакомом проспекте Первого мая в уездном центре. Еще через пять минут колонны вошли на площадь Первого мая. Над площадью возносился запах подгнивших побегов чеснока, ноги ступали по чему-то скользкому и липкому. Гао Яну жалко стало новые ботинки.

По всем четырем сторонам площади выстроилось бесчисленное множество крестьян. Лица большинства из них покрывали лед и иней, а поверх льда и инея плотным слоем легла пыль, неизвестно, в каком году всей этой гадости суждено было сойти с их лиц. Небольшое число людей стояло лицом к солнцу, на глаза у них наворачивались слезы, будто яркий свет больно бил по глазам. Один из плакс сильно напомнил Гао Яну обезьяночеловека из Чжоукоудяня, которого он много лет назад, еще во время учебы в начальной школе, видел в учебнике[117]: выпуклый, но очень узкий лоб, большой рот и две непомерно длинные руки. Это чудовище выпрыгнуло из толпы, высоко подняло руку, открыло пасть и крикнуло:

– Та-ра-ра, та-ра-ра, дай грудь тебе полапаю, у меня для тебя и соус, и уксус есть…

Гао Ян не понял, что имелось в виду. Донесся сердитый оклик Худощавого полицейского:

– Сумасшедший! Конченый псих!

При выходе с площади они повернули на маленькую улочку. Парень в нейлоновой рубашке прижал девушку с косой к стене, тянулся губами к ее лицу. Девушка изо всех сил отталкивала его. За спинами у них вразвалочку ходила стайка изгвазданных грязью белых гусей. Колонны прошли, едва не задев молодежь. Вероятно, чтобы освободить всем трем колоннам проход, девушка ухватилась за талию молодого человека, и они прижались друг к другу еще сильнее.

На следующем повороте Гао Яну вдруг снова открылся пересекавший уездный центр проспект Первого мая. По обе стороны дороги строились высотные дома. Громогласно вертелись бетономешалки. Двое ребятишек, мальчик и девочка, по виду одиннадцати-двенадцати лет, стояли у одной из мешалок. Мальчик закидывал в бетономешалку песок, добавлял известь и цемент, а девочка держала черный шланг и заливала туда же воду. Вода лилась очень неравномерно, шланг потряхивало, и руки девочки с трудом удерживали его. Лопасти бетономешалки с мощным скрежетом замешивали бетон. Кран цвета яичного желтка медленно поднимал в своих челюстях усыпанную глазка́ми цементную плиту. Четверо человек в касках из ивовых прутьев сидели на плите и резались в карты. Пугала абсолютная безмятежность, с которой они это делали.

Еще один круг – и перед глазами выросли высокие тюремные стены, электрическая проволока на которых фонтанировала синими искрами, красный отрез ткани по-прежнему свисал с колючей проволоки.

– Командир Син, – крикнул один из полицейских, – делаем передышку?

Рослый полицейский со смуглым лицом поднял запястье, глянул на часы, повернул лицо к небу и наконец объявил:

– Возвращаемся, перерыв на полчаса!

Железные ворота тюрьмы со скрипом отворились, и полицейские втащили преступников внутрь.

Преступникам не дали разойтись по камерам.

Им приказали сесть в кружок на густо-зеленой лужайке во дворе тюрьмы. Ноги надо было вытянуть прямо перед собой, а руки положить на колени. Полицейские расслабились и разошлись, следить за преступниками явился часовой с винтовкой. Некоторые стражи порядка отправились в туалет, другие стали упражняться на турниках. По прошествии примерно десяти минут женщины-полицейские, которые конвоировали четвертую тетушку, вернулись с крашеными красными подносами, на которых стояли напитки двух видов, разлитые по бутылкам, пробки уже вынули из бутылок, и в горлышки вставили пластиковые трубочки.

– У нас тут питье разных цветов и разных вкусов, каждый из вас может выбрать одну бутылку, – заявила одна из полицейских.

– Тебе какого цвета? – спросила ее коллега, наклоняясь к Гао Яну.

Тот нерешительно оглядел бутыли на подносе. Некоторые из них были красными, как кровь. Другие – черными, как чернила.

– Быстрее решайся, отопьешь – назад дороги уже не будет! – окликнула полицейская.

– Красную мне! – злобно отозвался Гао Ян.

Полицейская вручила ему красную бутыль. Гао Ян взял ее обеими руками, но пить не решался.

Когда все питье распределили, Гао Ян заметил, что все преступники, кроме Гао Ма, выбрали красный напиток.

– Пейте быстрее!

Преступники растерянно глядели друг на друга, никто не решался пить.

Полицейская сердито заявила:

– Сопли не жуем! Пейте на раз-два-три! Живо!

Гао Ян легко выдохнул, ядреная жидкость с примесью запаха побегов чеснока пронеслась через глотку.

Когда все выпили, полицейские собрались, встали по местам, подхватили преступников, выстроились в три колонны и снова пошли через тюремные ворота.

На выходе строй повернул на север, пересек улицу и начал взбираться по ступеням. Поднявшись, вошли в большой зал, здесь было полно народу, но стояла мертвая тишина, атмосфера была серьезная и напряженная.

Гао Ян услышал громкий голос:

– Не выпускайте из-под стражи преступников, проходящих по инциденту с побегами чеснока в уезде Тяньтан.

Полицейские сняли с Гао Яна наручники, завели ему руки назад, вытянули ему шею вперед и полуворохом-полуволоком дотащили его до скамьи подсудимых.