Жена положила вязанку побегов чеснока в ослиную повозку и, взявшись за живот, согнулась.

– Что, рожать собралась? – тревожно спросил Гао Ян.

– Батюшка, не справилась я, восемь к десяти, надо рожать…

– Ты не можешь рожать с опозданием всего на два дня, обожди, пока мы побеги чеснока продадим, и рожай себе на здоровье! – недовольно буркнул Гао Ян. – Два дня раньше – хорошо, еще через два дня – тоже хорошо, но не прямо же сейчас!

– Батюшка, не ругай меня… Я тоже не хотела сейчас рожать… Если что-то и полезет наружу, я стисну зубы и буду удерживать в себе… – Жена вцепилась в перекладину на повозке, на лице проступили капли пота.

– Ладно уж, рожаешь – рожай. Позвать Цинъюнь?

– Только не ее… – Жена замахала рукой. – Она совсем неумеха, а денег просит много, думаю, лучше в больницу… Сына я рожу…

– Если это будет сын, то я куплю тебе курочку покрупнее, наедимся.

– Тебя на спине понести?

– Не надо… Помоги мне… – Жена уже легла на землю.

– Отвезем тебя на повозке.

Гао Ян принялся выгружать побеги чеснока. Он оттолкал повозку к воротам, впряг ослика, сбегал в комнаты за одеяльцем, постелил его в повозке.

– Что-то еще нужно?

– Возьми два рулона бумаги… Я их приготовила… В голубом узелке, в изголовье кана.

Синхуа проснулась, зашумела в комнате. Гао Ян пошел на звук.

– Синхуа, мы с мамой съездим братика тебе достанем, а ты пока спи.

– А где вы его достанете?

– В зарослях.

– Я тоже схожу…

– Детям туда нельзя, а то ничего не получится.

Луна еще не вышла, а Гао Ян уже погонял ослиную повозку, в тряске преодолели они каменный мостик, жена все стонала. Гао Ян заволновался. По асфальтовой дороге в сторону уездного центра уже ехали груженные побегами чеснока повозки. Гао Ян окликнул жену:

– Что ты охаешь? Роды не болезнь.

Жена замолкла. Сзади пахло побегами чеснока вперемешку с кислинкой пота жены.

Волостной здравпункт находился посреди полей, позади него разместилось кладбище, на востоке – кукуруза, на западе – сладкий картофель, на юге – только что обработанные чесночные грядки. Гао Ян залетел на ослиной повозке во двор здравпункта, остановился, кинулся искать родильное отделение. Им оказался домик на одну комнатушку. Гао Ян собрался постучаться, но тут же кто-то крепко схватил его руку. Лица человека во тьме было не видать, Гао Ян услышал:

– Там сейчас рожают, не стучи!

Голос был звучный, во рту мерцала сигарета, огонек едва заметно высвечивал лицо, пахло душистым табаком.

– У меня жена тоже рожать собралась, – бросил Гао Ян.

– В очередь становитесь.

– А детей по очереди рожают?

– А что не по очереди делается? – холодно отозвался незнакомец.

Тут только Гао Ян разглядел, что на пустыре перед родильным отделением уже стояло две коровьих повозки, одна лошадиная, да еще одна тачка, на перекладине которой, похоже, висел ковер.

– У тебя жена там рожает?

– Ыгы.

– А что так тихо?

– Все уже закончилось.

– Кто родился?

– Неизвестно еще. – Мужчина подошел к двери, приложил ухо к щели.

Гао Ян вернулся к воротам, подкатил ослиную повозку поближе.

Поднялась луна, темно-красная, края расплывчатые и помутневшие. Во дворе здравпункта имелось немного ярких красок, пышно цвел посаженный у стены дурман индийский, нечеткие силуэты бутонов напоминали теснящихся во мраке мотыльков. Целебный аромат цветов боролся с вонью нечистот из сортира, запахи сменяли друг друга, накатывая волнами. Гао Ян поставил свою повозку бок о бок с остальными. В каждой повозке сидела или лежала беременная женщина, а рядом с каждой повозкой стоял мужчина.

Луна побелела, повозки и люди постепенно приобрели очертания. Два буйвола что-то жевали, с губ у них свисали искрящиеся шелком-сырцом нити слюны. Один из мужчин у повозок курил, другой оперся о кнут. Лица всех мужчин казались Гао Яну смутно знакомыми, все они были из одной волости, из поселков чуть к востоку или к западу от их собственного, возможно, они где-то встречались. Все три женщины в повозках были нечесаными и неумытыми, человеческим их облик сложно было назвать. Женщина в повозке с западной стороны громко рыдала, тяжко было выносить эти звуки. Рядом с повозкой вертелся мужчина, бормоча себе под нос:

– Не ори так, не ори, перед людьми неудобно.

Со стуком распахнулась дверь родильного отделения, включилась лампочка под карнизом, на свет вышла врачиха в белом. Она была в резиновых перчатках по локоть, перчатки были мокрые, вероятно, в крови. Крутившийся в дверях мужчина тут же подбежал, взволнованно спросил:

– Доктор… Что там?

Врачиха пробурчала:

– Девчушка!

Услышав это слово, мужчина закачался всем телом и упал навзничь, затылок его брякнулся об обломок черепицы, который с грохотом откликнулся на удар, скорее всего, от обломка теперь остались одни только осколки.

Врачиха выдохнула.

– Ну что ты? Времена уже не те, мальчики, девочки – все одно! Если девочек не будет, то откуда будут браться мальчики, из трещин в камнях?

Мужчина медленно выпрямился, посидел немного – и по-бабьи разревелся, плакал он и причитал:

– Чжоу Цзиньхуа, Чжоу Цзиньхуа[112], вот же ты никчемная, ты меня в могилу свела…[113]

Из комнаты слышался плач женщины – видимо, Чжоу Цзиньхуа, предположил Гао Ян. Он смутился: а почему не слышно, как плачет новорожденная? Не удавила ли ее Чжоу Цзиньхуа?

Врачиха объявила:

– Давайте скорее, забирайте жену и ребенка, столько еще людей ждут родов!

Мужчина поднялся, на заплетающихся ногах прошел в акушерское отделение. Вскоре он вышел, удерживая в руках сверток, встал в дверях и сказал:

– Доктор, может, кому-то девочки нужны, помогите нам найти ей мужа!

Врачиха распалилась.

– Выкинь эту хрень из головы, поезжай домой и воспитывай ее, как исполнится восемнадцать лет – сможешь продать ее за несколько десятков тысяч.

Из-за спины мужчины показалась женщина средних лет, волосы у нее были так взъерошены, что напоминали сорочье гнездо, одета она была в одно рванье, серое лицо дополняли усохшие до птичьих лапок руки, в роженице мало человеческого оставалось.

Мужчина передал запеленатое дитя жене, развернул тачку, усадил родных. В той же повозке стояла корзина для навоза, доверху наполненная землей. Мужчина впрягся в тачку, сделал несколько шагов вперед, тачка накренилась, жена вместе с малышкой выпали на землю. От падения заплакала мать, заплакала девочка, заплакал и отец.

Гао Ян вздохнул, вздохнули и стоявшие рядом мужчины.

Подошла врачиха.

– Как, еще одна повозка подъехала?

Гао Ян торопливо ответил:

– Доктор, моя жена рожать собирается.

Врачиха подняла руку, глянула на перчатку, стащила ее, посмотрела на часы.

– Ну и ладно, этой ночью поспать не придется… Когда начались схватки?

– Кажется… Недавно… сколько требуется на один прием пищи…

– Тогда еще рано принимать роды, ждите.

Сияла лампочка, мерцала луна, и лучи двух светил растворялись друг в друге. Лицо у врачихи было крупным, белым, большие глаза, большой рот. Она поочередно пощупала женщинам на повозках животы и сказала роженице с самой западной лошадиной повозки:

– Не кричи так сильно, чем больше орешь – тем больнее будет! Посмотри вокруг, никто и звука не издает, все сидят с закрытыми ртами, только ты одна раскричалась. Первые роды?

Стоявший у оглобли мужчина небольшого роста ответил за жену:

– Третьи.

Врачиха еще более недовольно проговорила:

– Ну если третьи, то к чему вообще орать! Не первородка уже. И чего от тебя так воняет? Обделалась? Лишь бы не бромгидроз!

Увещеваемая врачихой роженица замолкла.

– Перед тем как ехать в больницу, надо было хоть немного подмыться!

Мужичонка пробурчал:

– Простите, доктор, последние два дня мы только и делали, что дергали побеги чеснока… Много работы… И детей много…

– Тогда зачем вам еще один?

– Первые двое – девочки… – отозвался Мужичонка. – Ни во дворе, ни в поле без сына не обойтись, а дочери как подрастут, так сразу замуж выскочат, пользы от них никакой, тяжелую работу они не потянут. Да и человека без сына презирают, смеются все в округе…

– Ты бы мог вырастить себе дочь под стать императрице Цыси[114], такая женщина десятку тысяч сыновей фору даст, – заметила врачиха.

– Доктор, не измывайтесь надо мной! – бросил Мужичонка. – Мы с женой – птицы невысокого полета, ни силой мысли, ни красотой тела не отличаемся, если дети у нас не хромают, не слепы, не глухи и не немы – это уже благословление Небес, как мы можем надеяться, что от нас родятся драконы и фениксы?

– Так ведь никогда не знаешь наверняка, из кокона появляется на свет красивая бабочка, может, и у твоей жены родится председатель КНР!

– С ее наружностью на председателя рассчитывать не приходится, если родится сынок с глазами и носом – я буду отбивать земные поклоны до конца времен.

Женщина в повозке вцепилась в доски, вскочила на колени и проорала:

– На себя бы посмотрел, изверг! Не ссы тут! Глазки у тебя мышиные, рот жабий, уши ослиные, тело цикадное, считай, слепа я, что за тебя вышла!

Мужичонка хихикнул.

– По молодости я был хоть куда!

– Чушь собачья! – крикнула женщина. – И по молодости у тебя была морда собачья на голове поросячьей, переродившимся У Даланом[115] ты всегда был и остался!

Все расхохотались. Громче всех смеялась врачиха, у нее так широко открылся рот, что можно было яблоко засунуть. Над окрестными полями воцарилась атмосфера ликования, а благоухание дурмана одолело смрад отхожего места. Светло-зеленый дубовый шелкопряд закружился вокруг лампочки, повеселевшая белая лошадка зацокала копытом.

– Пошли, твой черед рожать! – заявила врачиха женщине в повозке.

Мужичонка помог жене сойти на землю, женщина все охала да ахала, мужчина постучал ее по голове.

– Не вопи, первые роды больные, вторые благие, а третьи – что сходить по-большому.

Женщина ухватилась за лицо мужа и проревела:

– Иди ты в задницу со своими шуточками, не рожал ты – не знаешь, каково это… Ай-ай-ай, мамочки…

Врачиха проговорила:

– Вот вам и драгоценные отроки от любящих родителей.

– Стоим мы друг друга, вышло у нас на двоих рыло дырявое на заячью губу! – откликнулся Мужичонка.

– Черт тебя подери, вырастим детей – подам на развод… Ай, мамочки… – охнула женщина.

Врачиха провела в будущем трижды маму в родильное отделение и, опершись о дверную раму, приказала Мужичонке:

– Жди снаружи!

Мужичонка, постояв несколько минут у двери, вернулся к повозке, стащил корзинку и дал корму белой лошадке. Та зафыркала, захрустела сеном.

Четверо мужчин сошлись вместе, Мужичонка достал пачку сигарет, раздал всем по одной. Гао Ян не курил, но сигарету взял. От дыма он сильно закашлялся. Мужичонка спросил:

– Брат, а вы сами из какой деревни будете?

– Из той, что к югу отсюда.

– Есть у вас в деревне семья по фамилии Фан?

– Есть такая.

– Как же не повезло им с дочерью! – возмущенно буркнул Мужичонка.

– Ты говоришь про Цзиньцзюй, а она – самая что ни на есть покладистая дочь, – проговорил Гао Ян.

– Меньше болтай! – вмешалась жена Гао Яна.

– Покладистая, говоришь? – Мужичонка скривился. – Помолвку расторгла, три семьи загубила, да еще свела с ума Цао Вэня из нашего села.

Гао Ян заявил:

– Цзиньцзюй пожалеть надо, сколько ей побоев пришлось снести… Не пара она тому мужчине.

Мужичонка разволновался.

– Что за времена пошли? Дочери сами себе мужей выбирают.

Подал голос стоявший у коровьей повозки моложавый, но уже поседевший человек:

– Кино всех испортило, сейчас в фильмах молодежь учат всякому безобразию.

– Но Цао Вэнь – тот еще идиот, – заметил другой мужчина, – к чему сходить с ума по девке, если у тебя дядюшка в чиновниках сидит? О чем переживать?

– Баб слишком мало, все они к семнадцати-восемнадцати годами обзаводятся мужьями, – заявил Седовласый. – Вот скажите: куда все женщины запропастились? Ходят вокруг одни мужчины холостые, а ни одной незамужней женщины днем с огнем не сыщешь, даже колченогих и кривых расхватывают, как свежеприготовленный тофу.

Гао Ян кашлянул, в мыслях преисполняясь злобой к Седовласому. Он холодно отозвался:

– Не надо высмеивать людей, не знаешь, какое дитя у матери в животе растет, пока оно на свет не родится! Вдруг там будет малыш о двух головах?

Но Седовласый не понял слов Гао Яна, он продолжал говорить, и вроде как сам с собой, и вроде как с остальными:

– Где все женщины? В города уехали? Но ведь городским мужчинам негоже знаться с деревенскими бабами. И еще вот что странно: выращиваем мы себе коров, выращиваем лошадей, приносят они приплод, приподнимаем хвост, видим самочку – восторгаемся, видим самца – расстраиваемся. Когда же дело доходит до детей – все ровно наоборот: мальчик – восторгаемся, девочка – расстраиваемся. А когда мальчик вырастает и не может себе жену найти – снова переживаем.

Из родильного отделения послышался крик новорожденного, кормивший лошадь Мужичонка нерешительно выступил вперед, ноги у него стали будто пудовые.

Врачиха толкнула дверь.

– Коротышка, жена тебе сына принесла.

Мужичонка сразу же подрос на два вершка, влетел в комнату, схватил малыша, уложил его в повозку и попросил Седовласого:

– Братец, присмотри за лошадью, не давай ей вертеться, а я пойду за матерью.

До Гао Яна донесся разговор женщин в повозках:

– Наверно, трескала женьшень!

– Теперь можно будет не гнуть спину перед мужчинами.

Пригнувшийся Мужичонка вытащил жену на спине. Ноги вонючей роженицы волочились по земле, одна тапка упала. Седовласый подхватил его и вернул женщине.

Улегшись в повозку, трижды мать заявила:

– Дал слово – держи.

Мужичонка отозвался:

– Сдержу! Обязательно сдержу!

– Нейлоновую кофту хочу!

– Куплю тебе нейлоновую, с двумя рядами металлических пуговиц.

– И две пары нейлоновых чулок.

– Две пары, одну красную, другую зеленую.

Мужичонка убрал корзинку с кормом, подхватил хлыст, вывел повозку. Когда повозка проезжала перед буйволами и ослом, белая лошадка серебрилась. Хозяин придержал лошадь, вытащил пачку сигарет и раздал ее остальным мужчинам. Гао Ян сказал:

– Я не курю, зря на меня сигареты тратишь.

Мужичонка звонко отозвался:

– Бери-бери, и не одну, братцы все радуются, неужто ты, старший брат, за меня не порадуешься?

– Порадуюсь-порадуюсь… – согласился Гао Ян, принимая сигареты.

В родильное отделение внесли жену Седовласого. Мужичонка заявил:

– Братцы, все вы – мальчики, а мальчики рождаются, как желтые горбыли в море – стайками. Уверен, что этой ночью у всех родятся мальчики. У нас четверо мальчишек родятся в один год, в один месяц, в один день, подрастут – станут назваными братьями!

Мужичонка прошелся по земле хлыстом, прикрикнул на лошадку и в ликовании отбыл. Копытца лошадки стучали, пока повозка не растворилась в неясном лунном свете.

У жены Седовласого родилась девочка.

У жены другого мужчины родился ни на что не похожий уродец.

Когда в родильное отделение забрали жену Гао Яна, тот блуждал один-одинешенек во дворе здравпункта. Луна висела прямо над его над головой, белый свет слепил, высвечивая головки дурмана. Жена плотно сжала челюсти, в палате стояло гробовое молчание, на дворе остались только осел, повозка да Гао Ян, на сердце у него было пусто, вот он и двинулся к чистым цветам дурмана.

Гао Ян тупо замер перед дурманом, вдыхая его странный аромат, разглядывая, как взмывают готовые сорваться в полет лепестки, и непроизвольно нагнулся перед цветами. Гао Ян кончиками пальцев зажал тучные белесые листья, те были студеными, вниз покатилась роса. Сердце Гао Яна дрогнуло. Затем он прильнул носом к бутонам, благоухание дурмана наполнило ноздри. Гао Ян дернул головой и внезапно громко чихнул прямо на луну.

На рассвете жена родила ему сына. Гао Ян про себя вознес доброе слово за матушку. Ложкой дегтя в их бочке меда стало то, что мальчик родился с двенадцатью пальчиками на ножках. Жена сетовала на это, но Гао Ян ее успокоил:

– Мать моих детей, радоваться надо, «диковинный человек всегда имеет диковинный вид», вырастет этот малыш и, может, станет большим чиновником! И тогда для нас с тобой в старости наступит беззаботная жизнь!