Когда Смертника уводили под конвоем, он повернулся и улыбнулся Гао Яну. Эта улыбка ножом полоснула Гао Яна по сердцу.

– Номер 9, на выход! – крикнул, открывая дверь в камеру, еще один начальник.

У Гао Яна все затрепетало в душе, струйка горячей мочи пролилась в штаны.

– Начальник, у меня дома жена и дети… Я говно готов есть, мочу выпью, только не стреляйте в меня…

Начальник остолбенел.

– Кто собирается в тебя стрелять?

– А расстрела не будет?

– Считаешь, у нашего государства так много пуль, что их можно тратить понапрасну? Пошли, тут хорошая новость, жена пришла тебя проведать.

У Гао Яна камень с души упал. Гао Ян прямо выпрыгнул из камеры. Начальник надел ему латунные наручники на запястья.

– Начальник, обещаю, что никуда не убегу, вы только снимите с меня наручники, а то жена беспокоиться будет.

Начальник отрезал:

– У нас регламент!

– Но я же никуда не убегаю! Посмотрите на мои ноги, они нагноились, даже если бы я хотел убежать – нечем мне бежать.

– Меньше разговоров, – прервал его начальник. – Мы и так тебе навстречу идем, по общему правилу преступнику до оглашения приговора видеться с родными нельзя.

Начальник провел Гао Яна в пустую комнату.

– Заходи, у вас двадцать минут!

Гао Ян не решался толкнуть дверь, он увидел, что там на скамье сидит с новорожденным жена, а дочка Синхуа стоит, держась за ноги матери.

Жена Гао Яна вдруг поднялась, лицо задергалось в еле сдерживаемых судорогах, рот мучительно скривился, она громко расплакалась.

Гао Ян встал, удерживаясь обеими руками за дверную раму, хотелось ему что-то сказать, но в горле встал горячий ком – такой же по вкусу, как тот ком, который он чувствовал несколько дней назад, когда, привязанный к софоре, увидел пробивавшуюся к нему через рощу Синхуа.

– Отец! – Синхуа вытянула руки, шаря перед собой. – Отец, это мой отец?