Когда начало светать, на улочку въехали две повозки, остановились они на гумне перед воротами. Четвертая тетушка ринулась вперед, снова и снова окликая своего старикашку. На гумне собралось много народу, даже сельский староста Гао Цзиньцзяо явился. Бледные как мел старший и второй сыновья молча стояли по бокам повозок.

– Ваш папа? Где ваш папа? – вопрошала четвертая тетушка, разводя руками.

Старший сын подогнул колени, обхватил голову руками и тихо заплакал:

– Отец… Родненький…

Второй сын не заплакал, а резко сдернул с повозки пленку, открыв лежавшего прямо на дне четвертого дядюшку. Рот у того был открыт, глаза вытаращены, к щекам прилипла земля.

«Старикашка, ах мой старикашка, принял ты вот какую жестокую смерть. Я трогаю твое лицо, трогаю твои руки. Как холодно твое лицо, как холодны твои руки, еще позавчера ночью ты был живой и бодрый, а сегодня утром стал холодным трупом!» – Четвертая тетушка ощупывала лысую голову четвертого дядюшки, ощупывала уши четвертого дядюшки. На нем была порванная куртка, обнажавшая наполовину ввалившийся черный живот. Брюки его были разодраны в клочья, от ног осталось кровавое месиво.

«Старикашка, ты же – сельский человек, кому, как не тебе, выпало превозмогать смерть и терпеть жизнь, неужто ты умер от того, что тебе проехались по ногам? – Она ощупывала студеную голову четвертого дядюшки в поисках раны. Она отыскала ее, ровно на макушке у четвертого дядюшки зияла впадина размером с куриное яйцо. – Ах, так вот оно что, старикашка, они тебе череп раздробили на мелкие кусочки, прямо внутрь головы пропихнули осколки, так ты и умер».

Подошли двое односельчан, отвели четвертую тетушку в сторону. Она сжала зубы, стало тяжело дышать, в глазах все померкло. До нее донеслось, как Цзиньцзюй оплакивала отца и звала мать. Еще два человека палочками для еды пытались разжать тетушке челюсти.

– Полегче-полегче, зубы ей не переломайте! – заметил державший ей голову человек соседу, пытавшемуся развести ей челюсти. Рот открыли, кто-то залил ей в глотку прохладной воды. Она очнулась.

На второй повозке лежал труп пятнистой коровки. Тело ее скособочилось, четыре ноги пулеметными дулами вытянулись вперед, упираясь в установленную на повозке соломенную загородку. Живот коровы вздымался высоко, в нем, похоже, еще шевелился теленок.

Поплакали, покричали, посмотрели на солнце – а оно уже поднялось на три шеста. Сельский староста Гао Цзиньцзяо обратился к старшему сыну:

– Фан Ицзюнь, с твоим папой произошло то, что произошло, плачь не плачь – отнятого не вернешь, а день зачинается жаркий, если мы дадим телу отлеживаться, то оно начнет вонять, нам поскорее надо его подготовить к похоронам. Если есть какая-то новая одежка – переоденьте отца, наймите машину, доставьте его в уездный центр на кремацию. А с мертвой коровы надо шкуру содрать, мясо на продажу пустить, скоро будет базарный день, говядина же дорого продается. Продайте и мясо, и шкуру, и вам хватит на похороны вашего папы!

– Дядя, – отозвался Фан Ицзюнь, – но разве может мой отец погибнуть зазря? Со слов Гао Яна, они с отцом стояли на обочине, на них автомобиль наехал.

Гао Цзиньцзяо удивился.

– Так вот оно как? Тогда водителя надо упечь в тюрьму, а с владельца машины получить для вашей семьи компенсацию за потерю кормильца! Что это был за автомобиль?

– Волостного правительства, там сидел секретарь Ван Ань, – ответил Гао Ян.

Гао Цзиньцзяо изменился в лице и строго проговорил:

– Гао Ян, не говори глупости! Ты уверен, что все разглядел?

– Дядя, это не глупости. Машина волостного правительства едва успела промчаться, как у нее вода из радиатора полностью вытекла, им уже не на чем было ехать. Я бегал и причитал вокруг четвертого дядюшки, а тут вернулись секретарь Ван и водитель Чжан. Водитель с головы до пят трясся, от него пахло алкоголем. Секретарь Ван все успокаивал его: «Малой Чжан, не бойся, я с тобой». Секретарь Ван спросил, из какой я деревни, я ответил. До меня донесся долгий облегченный выдох, и секретарь Ван заявил: «Малой Чжан, ты не бойся, это крестьяне из нашей волости, все решим, денег им дадим – и дело с концом!» – пробубнил Гао Ян.

Гао Цзиньцзяо отчеканил:

– Гао Ян, отвечай за свои слова! Ты номер машины видел? Если нет – хватит воду мутить.

– Так это же было черное авто, у таких номеров вообще не бывает, они днем ездить боятся, только по ночам катаются! – злобно проговорил разводчик попугаев Гао Чжилэн. – А водитель этот – младший братец жены Ван Аня, он раньше тракторы водил, у него нет документов на вождение автомобилей!

Гао Цзиньцзяо взревел:

– Гао Чжилэн!

Гао Чжилэн вытаращил глаза.

– А чего тут такого? Пытаешься мне рот заткнуть? Ты его, может, боишься, а я – совсем нет! Мой дядя по матушке – замначальника орготдела в горкоме, для меня Ван Ань – что пушок под хреном!

– Так вот какие у тебя дяди! Значит, тебе нечего бояться, болтай что хочешь. – Гао Цзиньцзяо повернулся к братьям Фан. – Это непростое дело, я – сельский староста, не моя это забота, делайте что хотите, у меня к вам только два требования: во‐первых, труп надо кремировать, такое положение действует в уезде; во‐вторых, продайте говядину и не забудьте передать в сельком десять юаней на административные расходы, такое положение действует в волости.

– Старший брат Фан, второй брат Фан, тряпки вы никчемные! – крикнул Гао Чжилэн. – Везите тело папы вашего в волость, посмотрим, что Ван Ань сделает!

Старший брат Фан колебался, а вот второй брат Фан с решимостью во взгляде заявил:

– Пойдем, старший брат! Цзиньцзюй, ты за домом присмотри, а ты, матушка, с нами поедешь!

Старший и второй сыновья стащили старикашку с повозки. Старикашка дохлым псом повалился на землю.

Я сказала:

– Второй сын, обожди, я переодену вашего папу, у него есть новенький ватник, пускай наденет, чтобы предстать перед властями в лучшем виде…

Второй сын заявил:

– Человек уже умер, какая, на хер, разница, как он выглядит!

Второй сын стащил дверцу с петель, старикашку перенесли и уложили на нее вниз лицом.

Я заметила:

– Второй сын, пусть папа лицом вверх будет.

Второй сын перевернул отца лицом к Небу, и два глаза мертво уставились ввысь. Добрый Гао Чжилэн сходил домой и вернулся с веревкой и перекладиной, и отца крепко привязали к двери. Старший сын, прихрамывая, вышел вперед, второй сын с прямой спиной пристроился сзади, и сыновья понесли отца к волостному правительству, а я пошла позади. За мной неловко плелись все наши односельчане. Пошел с нами и этот выродок Гао Ма, но что тут поделаешь, ведь он как-никак нам со старикашкой зятем приходится, муж он нашей дочери. Гао Ма подошел к старшему сыну и перехватил у него перекладину. Гао Ма и второй сын были одного роста, так что дверца тотчас же выровнялась, а голова моего старикашки больше не болталась из стороны в сторону. Добравшись до волостного правительства, мы без спроса пошли через ворота, Гао Ма их только плечом толкнул. Во дворе волостного правительства ни одного человека не нашлось, и только большой пес, сидевший в дверях кухни, встретил нас лаем. Убившая моего старикашку машина стояла во дворе, позади нее находилась повозка, полная зеленых побегов чеснока. Перед машины был весь в крови.

– Сестрица, что-нибудь наметилось в твоем деле? – заботливо поинтересовалась четвертая тетушка у Преступницы средних лет.

– Скоро все решится, я об этом и не думаю, я по малышу тоскую, – со слезами в голосе проговорила женщина.

– Сестрица, не мучайся этим, маленькие дети, как щенки, вокруг матери носятся, а когда подрастут – они уже совсем не такие, – отозвалась четвертая тетушка.

Машина была измазана кровью моего старикашки, была запачкана в крови нашей коровки, и запах крови перемешивался с ароматом побегов чеснока. Даже нашей повозке с побегами чеснока они навредили, кровь моего старикашки заплескала побеги чеснока, они все были испорчены. Наша семья на три рта все ждала и ждала во дворе волостного правительства, оберегая тело старикашки, ждали мы до полудня, к нам так никто и не вышел, чтобы хотя бы узнать, что случилось. А мухи шебаршили по лицу старикашки, ползали они по нему, откладывали белый шлак у него в глазах, во рту, в ноздрях и ушах. Что это за белый шлак? А, это личинки мух, в одно мгновение ока этот шлак ожил белой пеленой. Мухи налетали стаями, прогонишь одну – тут же появляется следующая. Я сходила к стене, сорвала газету и накрыла ею лицо старикашки, но разве газетенкой что-то прикроешь? Мухи заползали под газету! Столько людей явилось поглазеть на нас с восточных поселков да западных деревень, с южных селений да северных окраин – и ни одного казенного человека. Второй сын сходил в закусочную прямо за воротами правительства, купил килограмм полосок из теста, принес их в газетном кульке, посоветовал мне поесть, я надкусила, только кусок все кувыркался во рту и не хотел сглатываться. Да и как я могла что-то проглотить? Тело старикашки так и лежало у меня перед глазами. Прожарилось оно на солнце всю первую половину дня и стало уже пованивать. Не стал есть и старший сын. Так что второй сын все один и съел. Второй сын забрался еще в машину, вытащил оттуда крупную связку побегов чеснока. Одной рукой второй сын отрывал зеленые побеги чеснока, а другой выдирал полоски теста, надкусывая жадно, как голодный хищник, то слева, то справа, глаза у него были выпучены, а щеки барабанчиками выпятились. Я понимала, что второму сынку при всей ошалелости взгляда внутри тоже было туго, все-таки и он отца потерял.

Солнце уже раскраснелось – и мы-таки дождались чиновника. Явился помощник Ян, вначале числился он дальним родственником нашей семьи, отбившимся от тыквы вьющимся усиком, но после того, как Цзиньцзюй сошлась с Гао Ма, он и им перестал быть. Старший сын называл помощника Яна восьмым дядюшкой, а второй сын по стольким делам помогал семейству помощника Яна: крышу им ставил, стены возводил, землю перекапывал, навоз таскал, второй сын им чуть ли не нанятым батраком приходился. Помощник Ян на велосипеде въехал через ворота, и я подумала: как же сейчас хорошо, скоро появятся звезды, скоро выглянет луна, и на нас снизошла спасительная звездочка! Старший и второй сыновья побежали навстречу помощнику Яну. Побежала и я. Вот только как его величать? Наверно, все так же ― восьмым дядюшкой. Вот и сказала я:

– Восьмой дядюшка, вверяю себя вам, падаю вам в ноги!

Говорят же у нас в народе, что одно коленопреклонение тысячи монет стоит. Помощник Ян не внял моим словам, а поспешил схватить меня за руку. Это потом я узнала, что это он все для виду делал. Даже носовым платком глаза тер себе. Он поднял кусок газеты и заглянул в лицо моего старикашки, роем поднявшиеся мухи так испугали помощника Яна, что он даже подпрыгнул. Мне помощник Ян заявил:

– Четвертая тетушка, оставлять его здесь тоже нельзя!

Встрял в негодовании второй сын:

– Секретарь Ван нашего отца сбил, он мог бы по меньшей мере выйти к нам сам, или нет? Отец, конечно, бедняком был, но человеческая жизнь – и никудышная, и великая – все равно остается жизнью. Даже если собаку задавят насмерть, и то приносят извинения хозяевам!

Помощник Ян заморгал и начал:

– Второй сын, твоя сестричка с чужаком сбежала, ваша семья нарушила брачный договор, довели вы моего измучившегося, непутевого племянника до такого помешательства, что он целыми днями если не плачет, то хохочет, и, несмотря на это, мы все равно остаемся родственниками, не зря же говорят, что несостоявшаяся сделка не отменяет человеческих чувств. Впрочем, я не виню тебя за необдуманные слова! Секретарь Ван не был за рулем, как он мог твоего папу сбить? Шофер твоего папу сбил, водитель нарушил закон, суд вынесет справедливое решение. Вы труп везите обратно в деревню, а то стольких людей здесь собрали, сельскохозяйственные работы сорвали, волость у нас, конечно, маленькая, но все-таки это же первая единица государственного управления, чинить препятствия управлению – тоже нарушение закона. Правда за тобой в первом деле, но в этой шумихе правды нет, согласен?

Второй сын не сдавался:

– Что бы ты ни говорил, в нашем деле ответственность несет секретарь Ван, это он поехал на служебной машине, это он перекупал побеги чеснока, сбили они моего отца, а теперь секретарь Ван спрятался, даже носа не кажет, хоть весь мир объезди – не найдешь справедливости.

– Второй сын, ты себе много позволяешь, – отозвался помощник Ян, – кто это тебе сказал, что секретарь Ван перекупает побеги чеснока? Это клевета! Секретарь Ван сегодня отлучился в уездный центр для участия в экстренной встрече по вопросам общественного порядка. Что важнее: всеуездное совещание по безопасности или дела твоего папы? Секретарь Ван по возвращении со встречи должен будет принять меры по серьезному пресечению всех неправомерных действий, которые нарушают общественный порядок, и вы – лучший пример этих самых действий!

Второй сын не нашелся что ответить. Тут голос подал старший сын:

– Восьмой дядюшка, с нашим отцом такая напасть случилась, человеку было за шестьдесят лет, нельзя, конечно, сказать, что он безвременно скончался. К тому же, видать, такова его судьба, ведь при столпотворении на дорогах его одного задавили, значит, судьба. Если Янь-ван установил человеку скончаться на третью стражу, то как же человек может дожить до пятой стражи?[92] У загробного мира на все тоже свои установления имеются. Восьмой дядюшка, мы – обычные крестьяне, нам чужды всякие премудрости, скажи по-простому, что нам делать?

Помощник Ян заявил:

– Я бы посоветовал вам поскорее отвезти вашего папу домой и отправить его на кремацию, если не сегодня вечером, то завтра с утра. При крематории имеется специальный джип для доставки мертвых, одна поездка на нем обходится в сорок юаней, а сейчас, когда все дорожает, такая дальняя поездка всего-то за сорок юаней – это не так уж дорого. Если вы завтра поедете на кремацию, то я позвоню, чтобы за вами машину выслали. Вот как я думаю. Папу вашего домой возвращайте, лицо ему обмойте, бороду обрейте, переоденьте его в какое-нибудь погребальное одеяние, ночь простойте у тела, как подобает детям, почитающим родителей, а утром за вами заедет джип, ваш папа при жизни на таких авто не ездил, пускай уж в смерти прокатится с шиком. Я еще переговорю с начальством крематория, чтобы вас с задней двери приняли, сожжете вашего папу, и вам выдадут его прах в урне покрасивее. Вернетесь с урной домой и созовете родных и друзей на поминки, пусть они помогут вам деньгами на похороны. Папа ваш умер, но вам-то еще жить да жить, ведь так? Чего же такой шум поднимать, навлекать на себя обвинения в преступлении закона, портить жизнь всей вашей семье? Четвертая сестрица, скажите, ведь я правильно говорю?

Я ответила:

– Как женщина я ничего не понимаю в таких делах, так что вы уж сами распорядитесь.

Второй сын заявил:

– Мы только боимся, что если сожжем тело, то потом секретарь Ван откажется признавать вину.

Помощник Ян заголосил:

– Второй сын, какой ты бестолковый! Секретарь Ван – почтенный секретарь парткома нашей волости, разве он за день не переделывает по тысяче, а то и десятку тысяч, дел? Неужели он обидит вас, если только вы сами не доставите ему хлопот? Волостное правительство, конечно, у нас небольшое, но по-любому это первая ступень администрации, того, что у нас через пальцы утекает, вам хватит на всю вторую половину жизни.

Старший брат спросил:

– Восьмой дядюшка, мне советуют в уезд отправиться с жалобой, скажи: ехать или не ехать?

– Это у тебя папа умер, а не у меня, вы свободны и жаловаться, и не жаловаться. Впрочем, если бы со мной такое случилось, то я бы не стал жаловаться. Человека все равно не вернуть, стоит подумать о живых. По существу, все дело в деньгах! Сколько денег можно подзаработать, столько и стоит подзаработать. Ну пожалуетесь вы, в худшем случае водителя посадят, а вам что с этого? Самое большее, что вам причитается из казны, – несколько сотен юаней на похороны. У секретаря Вана большие связи на уездном уровне, так что даже если водителя посадят, то все равно его выпустят через два месяца, снова посадят за руль. Если вы будете катить бочку на секретаря Вана, то заработаете себе репутацию бесстыжих людей, и тогда уж тут вам, старший и второй братья, будет не до поисков жен. А вот если вы не пойдете жаловаться, вернетесь домой и спокойно разберетесь с покойным, то все сочтут вас людьми порядочными, заслужите вы себе добрую славу, секретарь Ван лично говорил, что если вы согласитесь уладить дело в частном порядке, то он обещает вам помочь. Подумайте, вам решать, как выйти из ситуации.

Гао Ма проговорил:

– Неужто люди живут только ради денег?

– Ах, и ты, негодник, здесь! Ты-то чего лезешь? Увел дочь из семьи, в жены ее не взял, а ребеночка заделал, три брака из-за тебя сорвались, навлек ты разорение и погибель на наши дома. Что ты здесь делаешь?! Еще смеешь разевать свой поганый рот? Старший сын, второй сын, действуете, как считаете нужным, мне без разницы, а болтать попусту не надо.

Старший брат Фан объявил:

– Гао Ма, нет в тебе ни капли благоразумия, наскребай поскорее свою десятку тысяч юаней и забирай у нас Цзиньцзюй, нет у меня ни сестрички, ни зятя!

Гао Ма покраснел и, не говоря ни слова, ушел.