Когда Гао Ма очухался под вечер, первое, что он почувствовал, – разгоревшуюся в брюхе сильную жажду, затем – колющий зуд по всей коже. Его пальцы прошлись по коже, и густая прохладца наводнила потовые железы. Его взгляд сузился в тонкую, очень неуютную ниточку. Потрогав лицо, Гао Ма нащупал опухшие до двух щелочек глаза. Ему смутно вспомнилось, что в свином хлеву у наставника Чжу он ударился головой об осиное гнездо и осы ему искусали лицо.
Медленно на западе заходил красный солнечный диск, вечер по началу лета выдался красивый и теплый, придавая всему вокруг очаровательный лоск, на черных как смоль листьях тутовника играл достойный роз красный огонь, белые цветы софоры источали бледно-зеленое благоухание. Легонько задувал вечерний ветерок, отправляя в пляс тутовые листья и софоровые цветы, и в перелеске зазвучало трение друг о друга листьев и цветов.
Когда Гао Ма ухватился за листья тутовника, во всем теле у него защелкали суставы. Он с трудом поднялся. Опухли у него и ноги, и стопы, в пазухах носа все было совсем грустно, они готовы были разорваться. Особенно хотелось напиться. Гао Ма поднапрягся, чтобы уверить себя, что все произошедшее в полдень было не сном, и приставший к его телу свиной корм в сочетании с поблескивавшим на левом запястье стальным браслетом подсказывали: он теперь стал преступником в бегах. Гао Ма было известно, какой проступок он совершил, и месяц с чем-то он выжидал, не находя себе места и не осмеливаясь закрывать окна на задвижки. Жгучая жажда и стянутость кожи мешали ему думать. Гао Ма пересек рощу софор и тутовника в северном направлении, там было русло реки, и он помнил, что по весне отцы и сыновья клана Гао вырыли там скважину.
Раскинувшиеся по песку якорцы кололи стопы Гао Ма, и он старался обходить их, тогда ему стопы начала колоть жесткая песколюбка. Он пытался на ощупь продвигаться вперед. Ярко-красные лучи света рассекали цветы софоры и тутовые листья, решетом ложась на его обнаженное туловище. Гао Ма заметил, что у него на теле, в особенности на руках и груди, повыскакивали нарывы. Он догадался, что это сувениры, оставшиеся от «ворсистых болячек» с листьев гребенщика.
При выходе из рощи софоры и тутовника глаза ослепли от белого песка в русле реки. Красное солнце громадным полуколесом гулко закатывалось за горизонт, на западной половине неба розовели облака, напоминавшие буйно расцветшие цветы. Против воли Гао Ма восхитился чудесным видом и стал ниточками зрения выискивать следы колодца.
Он увидал вспучивавшиеся на обширном красно-желтом русле реки несколько груд бурой земли и, спотыкаясь, кинулся к ним.
Вода-вода. Он бросился на колени к кромке реки, вытянул шею, точно мул, и, как только его губы прикоснулись к водной глади, он ее тотчас же втянул в себя. По прошествии минуты он ощутил огромное наслаждение от того, как скважинная вода раздражала ему рот, горло и пузо. Удовольствие это было несколько чрезмерное, стенки желудка скрутили спазмы. Он слышал, с каким треском вода увлажняла пересохшие внутренние органы. Он бешено всасывал в себя влагу еще минуту, поднял лицо, дал себе передохнуть десять секунд и снова опустил голову к воде. Только теперь он распробовал ее вкус и мягкость.
Вода сырая, вода соленая, вода булькающая. Он погрузился всей головой в воду и затем медленно встал. Вода по загривку и щекам стекала ему на плечи, спину и живот, и там, где вода встречалась с ядовитыми жалами «ворсистых болячек», нарывы раскрывались, токсины рассеивались, и от боли у него туго схлопнулось заднее отверстие.
– Ой-ё-ёй, матушка родненькая, – изнеможденно простонал он, опустил голову и посмотрел в скважину. Стенки колодца обвалились, в воде росли пучки нежно-зеленого мха, среди которого метались головастики размером с бобы сои. У края скважины присели три с кулаки размером лягушки тигровой окраски, ритмично дрыгались у них белоснежные зобы, алчными взглядами, как у тех же тигров, вылупились на него шесть сиявших зелеными каменьями глаз. Он подпрыгнул, гортань сковало рвотным позывом, сразу почувствовалось, как несколько сотен головастиков копошатся у него в животе, да еще по кишкам. Струя воды вырвалась из горла, несясь вперед, как стрела. Гао Ма больше не осмеливался всматриваться в скважину, а развернулся и, покачиваясь взад-вперед, побрел под сень софор и тутовников.
Солнце зашло, небо еще не потемнело до конца, и в рощице софор и тутовников поднялся тусклый туман. Дикие шелкопряды, высоко поднимая причудливые, будто металлические, головки, машинально глодали напоминавшие жестяные пластинки тутовые листья, и этот скрежет пилой врезался Гао Ма в сердце. Выделения шелкопрядов с горошины величиной песочными железными опилками засыпали его вытянутые перед собой ноги. Гао Ма оперся спиной о тутовник и недоуменно разглядывал точно парившие в дымке над деревьями клокотавшие, как рябь на воде, цветы софоры. В сумеречные часы цветы софоры издают еще более плотный аромат, и в воздухе кружилась светло-желтая пыльца.
Потом поднялась луна, а синий небосвод украсили разрозненные желтые звезды. Вместе с катышками от шелкопрядов падали на землю и крупные капли росы, точно все это были исторгаемые звездами экскременты. А Гао Ма все сидел. Изредка решительные идеи побуждали его вскочить на ноги, но только он скрючивался, как идеи сами собой отступали. Иногда ему хотелось содрать с запястья наручники, но только он поднимал руку, как это желание само собой улетучивалось.
В воздухе раздалось хлопанье крыльев ночных перелетных птиц, и его глаза, будто наяву, увидели следы, блуждающими огоньками оставленные птахами, которые пролетели над макушками тутовников. Но при внимательном разглядывании ничего там не обнаружилось, даже нельзя было сказать, точно ли там вообще пролетали птицы.
Уже за полночь Гао Ма почувствовал страшный холод, в животе заурчало, словно наружу просились бесчисленные газы, но ни один газ так и не вышел. Он увидал Цзиньцзюй с красной котомкой на руке, с беременным брюхом она вертелась вокруг тутовников, обходила софоры и наконец с опаской подошла к нему. Цзиньцзюй встала в пяти шагах от него, в руке она держала джут. Ногти ее вонзались в джут, и кожа под ними из желтой обращалась в синюшную, а затем и пугающе пепельно-белую. Цзиньцзюй сказала:
– Братец Гао Ма, мне пора идти, я пришла попрощаться с тобой…
Гао Ма внезапно понял, что это дурное предзнаменование, через силу двинулся вперед, только ноги ему будто к дереву веревкой привязали, они не хотели двигаться, так что пришлось изо всей мочи тянуть руки, руки на глазах увеличивались, вот-вот должны были коснуться ее лица, кончики пальцев уже ощущали холод, исходивший от ее щек, и именно в этом промежутке между почти соприкосновением и невозможностью соприкоснуться его руки перестали растягиваться. Гао Ма отчаянно крикнул:
– Цзиньцзюй, ты не можешь просто так уйти, мы еще и одного счастливого дня вместе не ухватили. Обожди, продам я побеги чеснока, женюсь на тебе, обещаю, что ни ветерок тревожить тебя не будет, ни солнышко опалять тебя не будет, ни дождь орошать тебя не будет, ни снегом заносить тебя не будет, будешь ты дома за малышом присматривать, готовить нам еду – и все…
– Братец Гао Ма, ты размечтался, не продать тебе побеги чеснока, они все испортились… Пойдя против уездной управы, ты преступил закон, развесило уже повсюду объявления с твоим портретом управление общественной безопасности, хотят они схватить тебя… Я могу только взять и уйти с малышом…
Цзиньцзюй развязала узелок и достала оттуда магнитофон.
– Это тебе. Я его у второго брата прихватила для тебя. Я пойду, а ты теперь, пока будешь один, слушай машинку, когда тебе будет тоскливо и грустно…
Она повернулась и ушла. Красная сорочка обратилась в белоснежную тень.
– Цзиньцзюй… – завопил Гао Ма и самого себя пробудил ото сна.
Он остолбенело уставился на взошедшую по юго-восточному краю небосвода половинку белой луны и раздосадовался. При воспоминании только что увиденной сцены душу Гао Ма охватил ужас, он снова и снова высчитывал: не вчера, а сегодня должна была родить Цзиньцзюй.
Он наконец-то поднялся, как в прошлом году, когда вставал между джута и перчиков в Цанма. Тогда уже смеркалось. Когда он встал, из него с десяток раз шла кровь. Братья Фан отличались жесткими сердцами и беспощадными руками, они почти что доставили его на встречу в преисподнюю к Янь-вану. На счастье Гао Ма, он не умер благодаря спасительным пилюлям помощника Яна и заботам жившей по соседству сестрицы Юй, на счастье Гао Ма, через три дня сестрица Юй передала ему послание от семейства Фан: соберешь десять тысяч юаней – получишь в жены Цзиньцзюй, с тебя – деньги, с нас – товар. Гао Ма помнил, как от такой неожиданной радости он разрыдался. Сестрица Юй добавила: вот же никчемные люди Фаны, дочь как скот продают! И помнил он, как сказал: сестрица, я плачу, потому что рад. Десять тысяч я заработаю, деньги неживые, а люди живые, повыращиваю и попродаю я побеги чеснока, и самое большее через два года смогу взять Цзиньцзюй в жены…
Побеги чеснока! Все беды от этих побегов чеснока! Из-за них я попал в это местечко. Гао Ма к востоку упирался в тутовники, к западу бился о софоры, к югу ударялся о тутовники, к северу таранил софоры, так и наворачивал он круги в рощице тутовников и софор, когда вдруг темные тучи заволокли луну и со всех сторон вознеслись стены, дьяволы ему преграды чинят! Честным трудом даже проклятый человек может здравствовать десятки лет, так что к нему никакие духи и демоны не подступятся! Гао Ма, а вот ты с самого знакомства с Цзиньцзюй, с того момента, когда взял ее под руку, познал одни несчастья!