Четвертую тетушку потревожил звук рвоты Преступницы среднего возраста. Четвертая тетушка протерла притомившиеся до ряби от поиска вшей глаза, смахнула приставшую к губам шелуху от вшей. Шелуха тотчас же прилипла к тыльной стороне руки, и четвертая тетушка потерла ее о стену.

У преступницы были рвотные позывы, она широко открывала рот, но ничего из него и не выходило. Нацепив туфли, четвертая тетушка прошаркала к ней и, беспрестанно охая, принялась стучать преступницу по спине.

Преступницу среднего возраста еще какое-то время повыворачивало наизнанку. Наконец она рукой утерла нити слюны у уголков рта и обессиленно откинулась на койку, прикрыв глаза и тяжело переводя дыхание.

Четвертая тетушка спросила:

– Сестрица, ты не того?

Преступница открыла лишившиеся блеска глаза и пристально посмотрела на четвертую тетушку, будто не понимая смысл слов.

– Сестрица, я вот к чему: ты случайно не в положении? – уточнила четвертая тетушка.

У преступницы дернулся рот, она жалобно разревелась и плача голосила:

– Ребеночек мой… Мой Айго…[76]

– Сестрица, сестричка, не надо так, не надо, – стала ее урезонивать четвертая тетушка, – если у тебя какие-то невзгоды, поделись со мной, старушонкой, в себе такое держать нестерпимо…

– Тетушка… Мой Айго умер, мне приснилось, что он умер… Его избили так, что голову проломили, лицо залила кровь, и ой как лилась эта кровушка… Совсем недолго потребовалось, чтобы от пухленького, беленького мальчонки одна кожица осталась… Точно тельца вшей, которые вы грызете… Я его обняла, звала его, он и открыл глаза, сказал: «Маменька, мы к бабушке когда пойдем? У бабушкиной собачки щеночки уже родились? Шесть уродилось, еще глазки они не открыли. Упроси ты бабушку, чтобы одного из них мне оставили, хочу черного мальчика, не хочу девочку, девочки всегда мальчиков манят…» Мой Айго пошел с тем черным песиком на берег реки, щенку на шею повесили мы колокольчик, и все звенел он «динь-динь-динь»… У моего Айго щечки розовые, а глаза такие черные, что тени отражают… На склоне у реки все поросло цветами, есть там и гнущиеся книзу фиолетовые цветочки дикого баклажана, и бледненькие цветочки змеиного огурца, и желтенькие, как желток яйца, цветочки осота, и розовенькие цветочки мускусного абельмоша… Из мальчиков у нас дома – только мой Айго, вот он и ведет себя немного по-девичьи, цветы любит, набрал цветов фиолетовых, белых, голубых, красных, желтых, собрал их в пригоршню, под нос мне подставил. Говорит мой Айго: «Маменька, понюхай, вкусно пахнет или нет…» Я говорю: «Вкусно! Вкусно!» Мой Айго взял белый цветочек и говорит: «Маменька, присядь». Я спрашиваю: «Зачем тебе, чтобы мама садилась?» Мой Айго ответил: «Говорю же: присядь!» У моего Айго нрав мягкий, от одного его слова слезы наворачиваются на глаза. Ну я и присела поскорее. Мой Айго пристроил белый цветочек в моих волосах и говорит: «Маменька в цветах, маменька в цветах!» Я замечаю: «Мальчик мой, если и носить цветы, то лучше ярко-красные. Что это ты маме белый выбрал?» А мой Айго отвечает: «Беленький цветочек красивее красного». Я ему: «Мальчик мой, белые цветы на голове – плохой знак, люди их носят, только когда кто-то умер!» Мой Айго испугался, заплакал и говорит: «Маменька, ты только не умирай, даже если я умру – не умирай…»

И Преступница среднего возраста снова заревела.

Дверь в камеру распахнулась со скрежетом, на входе замер, придерживая ружье с прикрученным штыком, дозорный. В другой руке у него был белый листок. Дозорный прокричал:

– Номер 46, на выход!

Преступница среднего возраста прекратила реветь, но плечи ей продолжало сводить судорогами, а на щеках застыли слезы.

Рядом с вооруженным дозорным стояли двое полицейских в белом; слева – мужчина, в руках он держал отливавшие желтым сиянием, что золотые браслеты, латунные наручники; справа – женщина, небольшого роста, с широкой талией и большим задом, с заплывшими угрями лицом, мелкой шишечкой в уголке рта, из которой произрастало несколько черных волосков.

– Номер 46, на выход!

Преступница средних лет надела туфли и вяло доковыляла до двери. Только она вышла, как полицейский скрепил ей запястья теми золотистыми браслетами.

– Пошла! – распорядился полицейский.

Преступница среднего возраста повернула головой и глянула на четвертую тетушку. В глазах тех царила пустота, ничего там не было. Четвертая тетушка не на шутку перепугалась, села, ногами и руками двинуть не могла, услышала только, как железная дверь с лязгом закрылась. Разом исчезли и стоявший на карауле боец, и его ослепительный штык, и полицейские в белом, и посеревшая женщина. В глазах у четвертой тетушки какое-то время зудело, а потом камера провалилась в кромешную тьму.