Гао Ян услышал, как почтенный Чжу из канцелярии по телефону торопил забегаловку с пельменями, и тотчас же ощутил приступ тошноты. Он покрепче сомкнул челюсти, боясь, как бы не рванула наружу с большим трудом добытая вода из трех пивных бутылок.

Лошадиную Морду все еще мутило, но его желудку уже нечем было блевать. Видя, как в уголках рта парня повисли нити крови и капли слюны, Гао Ян невольно ощутил жалость к упрямцу.

Солнце клонилось к западу, его лучи были уже не такими едкими, как прежде, да к тому же все конечности в теле уже онемели, так что на сердце у Гао Яна полегчало. Еще поднялся и принес с собой прохладцу порыв ветра, принявшийся за одубевшую от прожаривания знойным солнцем и окропления студеной водой дурную башку, но в душе Гао Ян все равно ощущал себя вполне сносно. Даже возникло желание поговорить. Ему было неприятно слышать рвотные позывы Лошадиной Морды. Он склонил голову и попросил:

– Братец, а можно не блевать? Будь добр, потерпи маленько.

Лошадиная Морда продолжил заходиться сухой рвотой и ничего ему не ответил.

На одном конце двора волостного правительства остановились два грузовичка и бело-синяя маршрутка-буханка[44], группка людей шумно затаскивала в автомобили какие-то вещи вроде чемоданов, сундуков, столов, стульев и лавок, несколько занявших места подле машин людей отдавали распоряжения. Гао Ян предположил, что это, вероятно, переезжал какой-нибудь крупный функционер, и долгое время наблюдал за возней с кучей барахла, в его мыслях заметалось искушение, так что ему пришлось отвернуться и больше туда не смотреть.

Четвертая тетушка уже не издавала звуки, а сидела на коленях, повесив голову, волосы ее разметались по земле, а горло кряхтело, точно она уснула. Перед глазами Гао Яна снова мелькнула сцена начала «культурной революции»: матушка на коленях принимает поношения… Он помотал головой, отгоняя от себя привлеченную рвотной массой Лошадиной Морды красноголовую муху… Под коленями тетушки лежали два кирпича, руки ее так и оставались заведенными назад… Она оперлась о землю, чтобы хоть как-то облегчить мучение, и тут же огромная ножища в ботинке из вывернутой кожи наступила ей на руку… Тетушка вскрикнула… Рука скукожилась, напоминая куриную лапку, и больше уже не вытягивалась…

– Четвертая тетушка, четвертая тетушка… – тихо позвал Гао Ян.

Женщина простонала в ответ.

Снова прилетел на велосипеде сноровистый парень из частного ресторанчика, в этот раз он одной рукой придерживал руль, а другой держал коробку с едой, прошелестел парень через щель между двух белых тополей, оставляя после себя ароматы уксуса и чеснока.

Гао Ян поднял глаза к солнцу, то сверкнуло напоследок, и раскаленная полоска белого света исчезла, и тут же стало тепло и спокойно. Он понимал, что товарищи-полицейские уже принялись за сдобренные уксусом и чесноком пельмени. Что-то скрывалось в том, что навеяло на него испуг и тревогу. Поедят полицейские, снимут его с дерева, погрузят его в тот выкрашенный алым микроавтобус, повезут… Куда же повезут? «Куда бы ни повезли, все же будет лучше, чем у дерева, так ведь?» – спрашивал он об этом себя, а ответа не получал. Потом подумалось, что жить, умирать – одна канитель, ведь «чаяния народа подобны железу, а закон – печи», так что преступивший правила обязан понести наказание. Снова подул ветерок, зашелестели листья белых тополей, издалека послышался ослиный крик, и от этого зова загривок Гао Яна похолодел, и он больше не думал.

Нетвердой походкой во двор волостного правительства вошла женщина с узлом. Гао Ян увидел, как она о чем-то препиралась с парнем у ворот. Тот не давал ей пройти. А она все порывалась попасть внутрь, хотя парень ее постоянно отталкивал.

Наконец женщина все-таки пробилась. Она кинулась под белые тополя.

Гао Ян наблюдал, как перед ним порывом ветра пронеслась обремененная тяжелым пузом Цзиньцзюй. Она всхлипнула. В узле находилось что-то круглое, будто человеческая голова. Подошла ближе – это арбуз. Гао Ян не осмеливался вглядываться в лицо Цзиньцзюй, с тяжелым вздохом опустил он голову. При мысли о Цзиньцзюй ему казалось, что не так уж горька его доля, человек должен знать меру во всем.

– Маменька… Маменька… – доносились до него рядом всхлипы Цзиньцзюй. – Матушка… Мама… Как же так…

«Я не плачу… – Так твердил себе Гао Ян. – Я не плачу, я вообще не плачу…»

Цзиньцзюй встала на колени перед четвертой тетушкой, обхватила обеими руками испачканную седую голову и по-бабьи, по-старушечьи, натужно зарыдала.

Гао Ян зашмыгал носом, прикрыл глаза, старался вслушиваться в громкие переклички мужчин, погонявших скот на дальних полях. В уши ему врезался размеренный громкий крик ослов. Он боялся ослиного зова. И потому снова поглядел на Цзиньцзюй и четвертую тетушку.

Золотистый солнечный свет высвечивал лицо четвертой тетушки, поддерживаемое руками Цзиньцзюй.

– Маменька… Это все от того, что дочь у тебя дурная… Матушка, проснись…

Четвертая тетушка медленно открыла глаза, мелькнули белки, и снова закрылись глаза. Две темные слезы жемчужинами выкатились из-под век.

Гао Ян увидел, как четвертая тетушка высунула покрытый белыми пупырышками язык и лизнула Цзиньцзюй в лоб. Так собака лижет щенка, так корова лижет теленка. Это его покоробило, но он тут же подумал, что если бы у тетушки руки не были скованы, то она бы ни в коем случае не целовала дочь языком, и отвращение как рукой сняло.

Цзиньцзюй вытащила из узла арбуз, пробила кулаком кожуру, выковыряла красную мякоть и сунула ее в рот четвертой тетушки. Та, булькая, заплакала, булькая, сглотнула, как грудной ребенок, которому одновременно и плакать, и есть хочется.

От вида арбузной мякоти у Гао Яна внутренности болезненно сжались, в душе вспыхнуло презрение к матери и дочери: ничего я не возьму из твоих рук, даже если предложишь.

Когда же Лошадиную Морду прекратило выворачивать наизнанку? Гао Ян все смотрел на Цзиньцзюй и ничего другого не видел.

Лошадиная Морда уже повалился вниз, вжался в корни дерева. Голову он опустил, туловищем подался вперед, тоже встал на колени.

А женщины снова зарыдали. Нажрались арбуза – и еще надрывнее зарыдали! Так Гао Ян про себя подумал. Он снова не удержался и повернул голову, чтобы удостовериться в этом. От арбуза они даже кусочка не откусили. Ухватившись за голову четвертой тетушки, Цзиньцзюй всем телом боролась с рыданиями.

– Хризантемочка ты моя… Бедная… Не должна была матушка тебя бить… Матушка тебя больше не держит… Отыщи Гао Ма… Живите вместе в счастье…

Оба грузовика доверху загрузились мебелью и, качаясь от тяжести, неуверенно тронулись в путь позади машины.

Полицейские поели и с шумом вывалились наружу, Гао Ян услышал их тяжелые шаги и вновь напрягся.

Проехала машина. Отгрохали грузовики. Стеклышки автомобилей отражали золотой свет, у водителя лицо было крупным и алым.

Что случилось потом, не забыть и на смертном одре.

То ли дорожка со двора волостного правительства была не особо широкой, то ли водитель перебрал немного, то ли у Лошадиной Морды голова была длинновата, то ли судьба так распорядилась, но, когда груженный мебелью грузовик проезжал мимо Лошадиной Морды, торчащий из кузова железный угол зацепил голову несчастного, со свистом расщепив ее большой белесой дырой, из которой тут же шумно полились темная кровь вперемешку с похожей на бобовую гущу жижей, остающейся от соевого молока. Лошадиная Морда охнул, тело поддалось вперед, но даже при его длинной башке до земли ему было далеко – к тому же его оттягивали назад прицепленные к тополю руки. Шипя, кровь забрызгала дорожку.

Полицейские остолбенели.

Почтенный Чжэн бранью обрушился на краснолицего водителя:

– Мать твою! Ублюдок! Где тебя так водить научили?

Заика стащил рубашку и обмотал Лошадиной Морде голову.