Я зачитываю ее права и официально арестовываю по подозрению в убийстве Найджела Бакстера и Карен Уокер. Она сидит не шелохнувшись, пока я тихо перечисляю все это, перегнувшись через стол. Спрашиваю, не хочет ли она что-нибудь сказать, и объясняю, что все ее слова могут быть использованы против нее.

– Можно допить бокал? – спрашивает она. Я отказываю: мы должны уйти немедленно. Она обещает не устраивать сцену, но ее глаза изменились, как будто в них погас свет.

– Собираешься надеть на меня наручники? Если да, то я все не так себе представляла.

– Ребекка, можешь сказать, где Джордж? Что с ним? – спрашиваю я, выводя ее из ресторана.

– Дэниел, пожалуйста, возьми меня за руку, – просит она, когда мы проходим мимо ничего не подозревающих посетителей. – Как будто мы настоящая пара.

Я игнорирую ее просьбу, хотя, похоже, я совсем слетел с катушек: на самом деле мне хочется этого.

Дэвис надевает на нее наручники, но я не могу смотреть, как она уводит ее. Идя к машине, я чувствую на себе взгляд Ребекки, как лазерный луч. Я должен ощущать подъем, понимаете, испытывать триумф. Что-то подобное. И тут я понимаю: во мне что-то изменилось. Я уже не тот, кем был раньше. По правде говоря, я перестал быть собой прежним после смерти Рэйчел. Я чувствую себя потерянным, утратившим цель и смысл жизни. Нет прилива адреналина, который я всегда испытывал, производя арест по такому громкому делу, как это. Раньше я считал это важным. Что я приношу пользу обществу, влияю на исход дела, все под контролем. Не даю плохим парням совершать плохие поступки и встаю на пути у тех, кто их совершает. Раньше я кайфовал от этого – защищать, служить и все такое. Это придавало сил, уверенности в себе. А теперь не радует. Не сейчас. Два трупа и, возможно, третий – ребенок. А арестованная женщина, которую я знал как Флоренс, молодая и красивая, с яркой улыбкой, пусть ненадолго, но вселившей в меня надежду, – это Златовласка, патологическая лгунья, опасная психопатка, травмированная в детстве настолько жестоко и мерзко, что, несмотря на ее чудовищные преступления, я изо всех сил пытаюсь не испытывать к ней сострадания.

Хуже того – я понимаю, что Ребекка Харпер знает о моих чувствах. У нее, похоже, есть врожденный, почти первобытный инстинкт, который позволяет проникать прямо мне в душу, во все ее закоулки. Другие люди тратили на это вдвое больше времени, если вообще достигали цели. А тот факт, что ее способностями, по-видимому, движет сила зла, делает их не менее впечатляющими. И я не перестаю думать, кем бы она могла стать, если бы использовала свой дар ради общего блага и самосовершенствования.

Я еду в участок, голова занята мыслями о мертвых младенцах, о подружках и о том, как, черт возьми, объяснить все это Вудсу. Чтобы отвлечься, включаю радио. Играет «Пинк Флойд», «Темная сторона луны» – один из моих самых любимых альбомов всех времен. Раньше мы засыпали под него рядом, я и моя девочка, прижавшись друг к другу теплыми телами.

Внезапно я слышу голос Рэйчел, как будто она здесь, рядом, на пассажирском сиденье: «Ты же понимаешь, что нет никакой темной стороны луны, Дэнни, – на самом деле это всего лишь выдумка».