Не сдаваться. Никаких эмоций. Поэтому я приказываю себе вообще ничего не чувствовать. Напоминаю себе, что я полицейский. Хороший парень. Я обязан держать себя в руках – так и будет. Я превращаюсь в робота. По крайней мере, сейчас.

Что касается улик – я имею в виду неопровержимые доказательства, – то у меня ничего нет. Ну, во всяком случае, недостаточно. Арест Ребекки ничего не даст. Ни черта – можете поверить? Да, ее отпечатки есть по всей квартире Карен. Но это легко объяснить суду: в конце концов, они были подругами и соседками, у Ребекки был ключ, она сама сказала, что постоянно заходила к Карен, так что наличие ее ДНК вполне логично. У нас есть записи с камер «Ла Реймонд», но они нечеткие. Охранник в доме – да, у нас есть его показания, он уверенно опознал ее. И не столь уверенные показания проститутки, которая видела Ребекку и Найджела Бакстера входящими в номер 106 в ночь убийства. У меня есть показания доктора Мэгнессон, предыстория и досье на Златовласку – описание ее несчастного прошлого. Что, безусловно, подтверждает ее способность совершить преступление и даже может быть квалифицировано как мотив. Но все это косвенные улики, ничего конкретного, никаких точных результатов судебной экспертизы. Конечно, многое указывает на Ребекку Харпер: предполагаемое убийство собственной матери, подозрительные записи с камер, парики, мишки и сумки, а также многочисленные поддельные удостоверения личности. Этого достаточно, чтобы КПС[131] начала расследование, но для возбуждения уголовного дела нужны веские доказательства. Неопровержимые доказательства, криминалистическая экспертиза и бесспорная ДНК. Иначе никто никого не посадит за двойное – надеюсь, не тройное – убийство. Я понимаю, что еще недостаточно доказательств, которые любой мало-мальски приличный адвокат не сможет опровергнуть запросто, даже не вспотев. Мне нужно признание. Черт, мне нужно выпить.

Приму душ и переоденусь. Она согласилась встретиться в греческом ресторанчике возле Камдена[132]. Я там не был. Мы с Рэйч никогда не ходили в него – и на том спасибо.

Набираю номер Дилейни и приказываю отследить номер «Флоренс». Срочно.

И думаю позвонить Дэвис – организовать прикрытие. Я должен это сделать. Особенность моей работы в том, что нельзя допускать никаких «если» – нужно все продумывать заранее, просчитывать все варианты. И сейчас я не могу облажаться – не в последнюю очередь потому, что в лучшем случае мои действия можно считать нестандартными. А в худшем – они гарантируют мне досрочную отставку. Я не меньше двух раз беру в руки телефон, прежде чем в конце концов звоню Дэвис. И велю ей и Бейлису быть у входа в ресторан к семи вечера и ждать указаний. Я забронировал столик на восемь. Приказываю Дэвис перекрыть машиной без опознавательных знаков подъезд к ресторану: есть информация, что наша Златовласка будет внутри. Дэвис начинает расспрашивать, но я придерживаюсь принципа сообщать только самое необходимое – это для ее же блага, если начнут проводить расследование, понимаете? «Просто будьте там», – говорю я и отключаюсь.

Принимая душ, я стараюсь не думать о том, что Ребекка Харпер может прямо сейчас убивать ребенка – совсем младенца – и что я мог это предотвратить. Иду на компромисс с совестью – врагу не пожелаешь. Я знаю, что если опоздаю, то игра окончена и я унесу чувство вины в могилу. А если Ребекка выйдет сухой из воды, то к чувству вины добавится полный провал в попытке добиться правосудия для Джанет Бакстер, ее родных, для Карен и далее по списку. И все же интуиция подсказывает: воплощение моего плана даст больше шансов на признание Ребекки. А если отправить спецназ, взломать дверь и арестовать Ребекку Харпер, она замкнется в себе, как в раковине, и мы ничего не добьемся. Она мне доверяет. Хоть что-то. Не спрашивайте меня почему, я едва знаю эту женщину, черт возьми, я, как выяснилось, вообще не знаю эту женщину. И все же я чувствую: она чувствует, знает меня. У нас был чудесный, хоть и быстротечный миг.

Именно предчувствие – хотя мне не особенно нравится такое слово – приведет меня к жемчужине внутри закрытой раковины. Как бы то ни было, я чертовски надеюсь на этот последний шанс. Потому что другого шанса Вудс не даст.

Брызгаюсь одеколоном «Том Форд», который нравился Рэйч. «Такой вкусный – так бы и съела», – приговаривала она, когда я пользовался им. А это огромный комплимент в устах шеф-повара. Надеваю белую льняную рубашку и лучшие темные джинсы «Дизель»[133] цвета индиго, с черными ботинками челси от «Супердрай»[134] – в повседневно-модном или модно-повседневном стиле, я так и не усвоил. Укладываю волосы с помощью какой-то сладко пахнущей фигни, которая хранится у меня в шкафчике с тех пор, как «Спайс Герлз»[135] были в первой строчке хит-парадов. Макушка слегка поредела, и в последнее время я заметил еще несколько седых волосков. Но Рэйчел всегда нравились длинные волосы: «Я еще сделаю из тебя хиппи!»

Смотрюсь в зеркало в ванной, и меня накрывает волной грусти. Горе и страх накатывают одновременно, как неуправляемый грузовик. Рэйчел, Найджел и Джанет Бакстер, Карен Уокер и, что еще хуже, Ребекка Харпер. Пытаюсь взять себя в руки, напомнить о долге, но горе и печаль никуда не исчезают. Освежаю рот мятным ополаскивателем и приказываю себе приберечь эмоции – приберечь до тех пор, пока все не закончится; уже почти все позади, нужно выложиться как следует. Сейчас не до сантиментов, но от них никуда не деться; похоже, у меня сдают нервы; я уже не могу владеть собой как раньше, как при жизни Рэйчел.

Смотрю на часы – почти семь. Дэвис должна быть у ресторана, и мне тоже пора. «Пожелай мне удачи», – шепчу я зеркалу, хотя на самом деле обращаюсь к ней – к призраку Рэйч, который здесь, со мной. И выключаю свет.