Я возвращаюсь в участок, и меня вызывает Кен Вудс – узнать последние новости. Когда я сажусь напротив, он выглядит задумчивым: все это уже привычно, но тем не менее выбивает из колеи. Понимаю, на него давит начальство. В этой игре действует эффект домино: для достижения результата босс Вудса давит на него, Вудс – на меня, а я – на команду. Крестики-нолики.

– Мы имеем дело с серийным убийцей, Дэн, – заявляет он, как будто я и сам не догадался. – Судя по всему, почерк тот же. Верралис теряет терпение. Говорит, нельзя допустить негативные отклики в прессе, и хочет покончить с делом как можно скорее.

Верралис – начальник босса. Главнокомандующий. Человек, который своей хорошей репутацией обязан исключительно кропотливой работе других. И который забыл, каково это – работать на местах.

– Есть новости о пропавшей Джоан Харпер? – Кен перебирает бумаги на столе, поглядывая на меня поверх очков.

– О Ребекке Харпер, сэр, – поправляю я, – ее личность пока не установлена. Охранник, который нашел Карен, предоставил записи с камер, так что мы их просмотрим, а потом разошлем ориентировку и доставим Харпер сюда. Подозреваю, она где-то недалеко. По словам риелтора, она сдает кое-какие вещи на хранение, когда уезжает по делам.

– Хорошо, тогда найдите место, где они хранятся, и посмотрите, что там есть. Черт возьми, если это наша женщина, она уже может загорать на Коста-дель-Соль[104].

Я качаю головой:

– Моя интуиция подсказывает, что это не так.

Вудс фыркает:

– Не то чтобы я не доверяю твоей интуиции, Дэн. Просто мы обязаны прикрыть свои задницы.

Я чувствую раздражение. И подавленность. Значит, дело не в жертвах; главное – не выглядеть плохо перед прессой; главное – как нас воспринимают важные персоны или те, кого Вудс считает таковыми.

Он вздыхает.

– В любом случае твоя интуиция…

– Да, сэр. Интуиция подсказывает, что она еще не закончила.

– Не закончила? Что не закончила – убивать? Да, но наша работа – убедиться, что она закончила, что она, черт возьми, действительно закончит.

– Она еще не закончила сказку.

Вудс смотрит на меня так, словно я только что свалился с неба. Выражение его лица не должно вызывать у меня ни малейшего удовольствия, но все же вызывает.

– Нельзя ли поподробнее, Райли?

– Златовласка, – объясняю я. – Златовласка и три медведя: Бакстер был Папой-Медведем, Карен Уокер – Мамой-Медведицей и сы…

– Господи, Райли. – Вудс смотрит на меня так серьезно, что я готов расхохотаться, не будь ситуация критической. Для солидной должности у Вудса довольно комичное лицо – точь-в-точь как у резиновой марионетки, почти карикатурное. Он встает с кресла, что свидетельствует о серьезности ситуации. Рабочий стол Вудса для него как щит; без него он выглядит не таким угрожающим и важным. Похоже, он и сам это понимает.

– Пресса сойдет с ума.

Я склоняю голову набок. Наверняка.

– Когда появятся результаты вскрытия и экспертизы, я опубликую новость. И фото Ребекки – как только мы его получим. Это в наших интересах. Кто-нибудь знает, где она, или видел ее. И обязательно заявит. А если ей нечего скрывать, сама объявится.

– Нужно действовать быстро, Райли.

– Команда оповестила местные школы и детские сады – это лучшее, что мы сейчас можем сделать.

Вудс потирает лоб.

– Думаешь, она разыгрывает фантазию из детского стишка?

– Технически это сказка, – поправляю я.

– Детский стишок, сказка – по барабану, Райли! – рявкает он. Хотя Вудс из тех, кто лает, но не кусает.

– Златовласка и три медведя, Папа-Медведь, Мама-Медведь и…

– Да-да, я знаю начало, – огрызается он, – меня волнует финал.

– Она убегает далеко в лес, сэр, – шутливым тоном отвечаю я. – Медведи прогоняют ее.

Он бросает на меня невеселый взгляд. Вудс уже пришел в себя. Он притворяется, что ищет легкой жизни. Но ошибся с выбором профессии и понимает это. Трагедия, прессинг – все это подпитывает его, иначе он не чувствует себя живым. Он не тот, за кого себя выдает. Тем не менее Вудс чувствует, что он отработал на своем месте – причем честно, – и теперь просто хочет завершить карьеру наверху за счет тяжелой работы других. Он действительно заслужил это – и я, возможно, когда-нибудь заслужу. Но, сколько бы я ни старался, не представляю себя кем-то вроде Вудса: членом закрытого мужского клуба, где хлопают друг друга по спине во время игры в гольф. Даже если я заслужил такое. В этом смысле Вудс – персонаж телешоу. И я пообещал и себе, и Рэйч, что никогда не стану им.

– Это все, сэр? – Я горю желанием уйти. Пора работать.

– Нет-нет, не все, – отвечает он уже мягче. Это интригует. – Присядь, пожалуйста, Дэн.

Я подчиняюсь: а куда деваться.

Вудс тяжело вздыхает:

– Поступила жалоба.

Я смотрю на него, хлопая глазами:

– Жалоба?

– Да, на тебя.

– На меня?

– Звонил отец Крейга Мэтерса. Сказал, ты преследовал его жену.

Я отшатываюсь:

– Это ложь, сэр. Я и близко не подходил к матери Мэтерса.

Вудс выдерживает секундную паузу.

– Я не сказал «мать Мэтерса» – я сказал «его жена».

Ничего не понимаю.

– Тебя видели, Дэн. Ты припарковался рядом с их домом. Черт подери, они записали твой чертов номер. Родители Мэтерса развелись, пока он был в тюрьме. Отец снова женился, и его новая жена гуляла с собакой, заметила, что ты следишь за домом, и испугалась.

Я улыбаюсь про себя. Брак Мэтерсов распался. Я рад. Надеюсь, это разрушило их жизнь. Как разрушена моя жизнь – и, конечно, жизнь Рэйчел.

– Ясно.

– Зачем ты был там, Дэн?

Вудс снова встречается со мной взглядом, но молчит. Использует мой собственный приемчик, чтобы заставить меня заговорить.

– Нужно поставить точку, сэр. Нужно посмотреть ему в глаза.

Вудс поднимает брови:

– И ты решил именно так поставить точку? Неужели судебного разбирательства недостаточно?

– Я хотел… я хочу быть с вами откровенным, сэр. Мне нужно его увидеть.

Я вижу, как Кен Вудс меняется буквально на глазах, выражение его лица явно смягчается.

– Дэн, ты правда считаешь это хорошей идеей? Заявиться на порог дома Мэтерса? Ты знаешь, что это могут расценить как преследование или запугивание?

– Я не собираюсь его преследовать, сэр. Я просто хочу с ним поговорить.

– А если он откажется? Не захочет? Что тогда?

– Я не питаю иллюзий, сэр. Если не захочет, значит, нет. Ничего не поделаешь.

Вудс качает головой:

– Я тебя знаю, Дэн Райли. Ты не из тех, кто принимает отказ. Поэтому, черт подери, ты один из лучших моих копов.

Из всего, что я слышал от Вудса, это больше всего похоже на комплимент и на секунду застает меня врасплох.

– Я ценю, сэр, правда. Но я должен это сделать.

– Дэн, – он снова называет меня по имени, – все знают, и это такой же факт, как ежемесячно пустеющая кредитка моей жены, что ты любил свою девушку и очень страдал после ее смерти. Люди видят это, они ощущают это, они чувствуют это, это, это…

– Что – «это»? – спрашиваю я. Я думал, что справляюсь со своей болью, но сейчас немного расстроен. Значит, люди жалели меня, перешептывались за спиной: «Смотри, вон тот парень, который потерял свою девушку в аварии на мотоцикле и никак не может прийти в себя, бедняга»? Я выполнял свой профессиональный долг; я остался на службе; я вернулся на работу всего через три недели после гибели Рэйчел, и с тех пор у меня есть достижения. Им не на что жаловаться, черт возьми.

– Это осталось на тебе, словно татуировка, – продолжает Вудс – слишком красноречиво для него. – Не проходит и дня, чтобы ты кому-нибудь не рассказывал о ней. И только потому, что тебе удалось добиться результатов, добиться успеха, я не отправил тебя в отпуск. Потому что никакая терапия тебе не помогла.

Я сижу перед ним ошеломленный. Его слова повисают в воздухе, я пытаюсь их осознать. Делаю вид, что Вудс ничего такого не говорил, что все это неправда. Или он прав? Я думаю о своем отце и о том, что он сказал бы сейчас. Разве имеет значение, что он чей-то сын, если он не раскаялся, помнишь?

– Что ж, у меня есть успехи, а вы можете не обращать внимания на мою боль, – говорю я. – Честная сделка. Полагаю, если бы у меня не было результатов, то моя боль ни хрена бы не значила и я бы находился в отпуске, сэр?

Вудс морщится, как от боли:

– Тебе уже пора усвоить: не я устанавливаю правила.

– А если бы их устанавливали вы, сэр? – Я пытаюсь скрыть насмешку в голосе, но безуспешно.

Вудс снова встает с места, огибает стол и опирается на него прямо передо мной:

– Тогда я бы сказал, что ты лучший коп из всех, кто у меня есть, а может, и был за все время. И что я пойму твою боль – или попытаюсь понять – как свою собственную. Потому что за кого бы ты меня ни держал, Дэниел Райли, я не дурак. И пока не докатился до того, чтобы просто играть в гребаный гольф с кучкой старых консервативных самодовольных ублюдков.

Черт, теперь в список своих достижений он может добавить способность читать мысли.

Пока он нависает надо мной, я представляю его молодым инспектором – таким же, как я. И каким пугающим, но в то же время парадоксально человечным он мог казаться на допросе. И понимаю – возможно, впервые, – что он гений.

– Не езди туда, Дэн. Держись подальше. Это ее не вернет.

Я собираюсь возразить, но Вудс продолжает:

– Я организую для тебя дополнительную терапию – конечно, за счет бюджета. Есть один парень – его считают лучшим, он спец по горю и поможет тебе.

Я прикусываю язык.

– Мы включим тебя в программу, как только разберемся с этим делом, но сначала найди Златовласку. На свободе разгуливает серийная убийца, разыгрывающая какую-то кошмарную сказку, и мы оба знаем, как это хреново для нас.

Хреново для нас. Да, и для семей жертв тоже весьма дерьмово.

– Иди позавтракай, – приказывает он уже без эмоций, опуская взгляд на бумаги.

– Да, сэр, – шутливо подчиняюсь я. – Принести вам порцию овсянки?