Лайм, базилик и мандарин. Приятное сочетание: цитрусовое и землистое, уникальное и пьянящее на вкус – наверное, именно поэтому оно навсегда осталось в памяти. Продавщица в «Джо Мелоун», почувствовав во мне легкую добычу, стала выпытывать, для кого это, втирать про особую тонкость ароматов и все такое. Пустая трата времени. С таким же успехом она могла бы вещать о настоящем лайме, базилике и мандарине. Она явно получает процент с продаж, и мне немного жаль ее: наверное, тяжело постоянно быть такой жизнерадостной в надежде впарить товар. И все же я доволен собой, потому что чутье – или, точнее, нюх – не подвело. Я связался с горничными из отеля «Ла Реймонд», и они дали список всех бесплатных туалетных принадлежностей из номера Бакстера в тот день. Только не смогли уточнить, какое именно масло для ванн было использовано: в списке просто указано «на выбор» из продукции «Джо Мелоун». Но этот запах мне знаком. У Рэйчел была свеча с таким же ароматом. Она иногда зажигала ее – обычно перед приходом гостей, потому что от нее приятно пахло по всей квартире. Помню, как-то раз я спросил, и она сказала название. Я поинтересовался просто так, мимоходом, но, должно быть, подсознательно запомнил и название, и аромат. Рэйч она нравилась из-за запаха базилика – как шеф-повар, она разбиралась в травах и специях. Говорила, такие свечи стоят целое состояние. Отдав почти сотню фунтов, я выхожу из магазина, понимая, что она не ошибалась. Покупаю масло для ванны и свечу – для Рэйч и для нашей квартиры – и знаю, что когда зажгу ее, то постараюсь думать о ней, а не о теле Найджела Бакстера в ванне. Теперь я почти уверен, что почувствовал этот аромат и во время короткого свидания с Флоренс. Похоже, он популярен. Это замечательно для «Джо Мелоуна», но дерьмово для меня.
Выйдя из магазина, снова думаю о Крейге Мэтерсе. Не понимаю, зачем вчера вечером я отправился к дому его матери. Я и сам не знал, чего хотел, и теперь думаю, что, наверное, был в состоянии шока. По дороге туда гнев и обида поднимались, как столбик термометра; меня снедало чувство несправедливости из-за того, что он, Мэтерс, жив и дышит. Что может вернуться домой к матери и отцу, к своей девушке; может смеяться, есть, улыбаться, петь и заниматься любовью, вернуться к обычной жизни, оставить прошлое за спиной. У него есть шанс начать все сначала, простить себя и двигаться дальше. Думаю, он уже так и сделал – я имею в виду, простил себя. И я представляю, как его семья и его девушка успокаивают его словами любви и поддержки: «Ты отсидел свой срок, сынок, ты заплатил за свою ошибку, теперь время начать все сначала, пора начать жить, простить себя и двигаться дальше».
А я здесь, чтобы напомнить ему; я здесь, чтобы убедиться: он никогда не забудет о том, что он натворил; о том, сколько людей пострадало из-за него; о последствиях гибели моей девочки. Хочу, чтобы Мэтерс знал: даже если семья отпустила ему грехи, я этого не делал и никогда не сделаю. Говорят, стремясь отомстить, роешь две могилы, и бо́льшую часть жизни я был согласен с этим утверждением. Но теперь… теперь я понимаю, что преступления из мести, с которыми я сталкивался, – это итог естественного человеческого желания причинить боль тому, кто причинил боль тебе, разрушил твою семью, твою жизнь, твое будущее. Теперь я понимаю, что побуждает человека сравнять счет. Мне это не нравится – не нравится то, что я чувствую. Тем не менее чувство не проходит. Мысли об убийстве мелькают в голове, когда я резко поворачиваю направо; я представляю Мэтерса, стоящего посреди дороги, его крысиную мордочку в фарах дальнего света. Как он прикрывает рукой глаза, когда я вдавливаю педаль газа.
Довольно скромный дом матери Мэтерса стоит особняком в пригороде недалеко от Саутгейта[71]. Туда ведет хорошая дорога – из тех, которые прокладывают специально для себя, не жалея денег. Я припарковался под деревом за несколько домов до цели и убедился, что парадная дверь в георгианском стиле хорошо просматривается. В окнах на фасаде горел свет, кто-то был дома. Я уставился туда, не в силах отвести глаз ни на секунду и боясь что-то пропустить – сам не знал, что именно. Бог весть, сколько я так просидел, но спустя какое-то время из дома вышла женщина. Я не узнал ее. Наверное, мать Мэтерса. Да, теперь я вспомнил ее на суде: рыжеватая блондинка в кричащей одежде с аляповатым макияжем, смахивающая на Пегги Митчелл[72] из «Жителей Ист-Энда» – так мне тогда показалось. Однажды она встретилась со мной взглядом во время рассмотрения дела о непредумышленном убийстве, и я подумал, какой у нее печальный вид. Мы никогда не разговаривали, но у меня сложилось впечатление, что она из категории честных и порядочных женщин – грубоватых, но добрых; и что ей жаль и меня, и своего сына, и себя. Правда, волосы у вышедшей из дома женщины темнее и короче – может, это не она. С ней собака, английский бульдог с повязкой на глазу и приплюснутым носом. Женщина находилась на другой стороне улицы. Я отвернулся, схватил телефон и притворился, что уставился в него, пока она не прошла мимо. Взглянул на время и понял, что просидел у дома Мэтерсов почти два часа. Это вернуло меня к реальности, и, как только женщина скрылась в зеркале заднего вида, я завел двигатель и уехал.
По дороге домой я дал себе слово, что больше никогда не захочу видеть лицо этого человека, с моей стороны было глупо и безрассудно ехать туда. Но это когнитивный диссонанс между чувствами и разумом, между хорошим и плохим. И, боюсь, борьба будет не на жизнь, а на смерть.
Вернувшись после разорительного шопинга в нашу с Рэйч пустую квартиру, набираю горячую ванну, ставлю в микроволновку одно из тех вкусных готовых блюд, которые напоминают об одиночестве, и зажигаю свечу «Джо Мелоун». Я чувствую тревогу и решаю выпить. Хочу напиться, чтобы заглушить чувства – чувства, из-за которых в голову лезут мрачные, темные мысли. Из-за них меня уже заносит туда, куда не следует. Крейг Мэтерс жив-здоров и на свободе, Рэйчел по-прежнему мертва.
В квартире холодно. Включаю отопление. Сейчас апрель, и это угнетает. Рэйчел всегда хотела жить в теплом климате, мы много раз это обсуждали. Она мечтала о Калифорнии; ей бы очень подошел Лос-Анджелес – «то, что надо», как она говорила. Босиком, по-цыгански – она была создана для пляжной жизни, ей бы понравилось рассекать на мотоцикле по пустым дорогам. Я бы так быстро не привык. «Я еще сделаю из тебя цыгана, Дэнни Райли», – обещала она, а я отвечал, что мог бы стать как Пончорелло из «Чипсов»[73], раскатывая по шоссе туда-сюда. В детстве я любил этот сериал. Интересно, заметил ли кто-нибудь еще, как актер, сыгравший его, похож на Бруно Марса[74] – по крайней мере, тогда был похож. Настоящий красавчик этот Пончорелло. Все девчонки из моей начальной школы были в него влюблены. Вынимая из пластиковой упаковки пастуший пирог и наливая слишком большую порцию неразбавленного джина со льдом, я с легкой тоской представляю, каким он стал сейчас. И уже подумываю погуглить Пончорелло, но тут пищит телефон. Это Фиона сообщает, как приятно было сегодня увидеться. Я воспринимаю это как желание узнать, все ли у меня в порядке после того, что она мне рассказала. Еще желает мне удачи в онлайн-знакомствах, – очень мило с учетом того, что сегодня она успешно обломала мне перепихон – или как там нынче выражаются пацаны. Пишет, что замечательно, если я снова буду не один. Это напоминает мне о том, что надо написать кокетке Флоренс. Наверное, сто́ит напомнить о предложении поужинать. Хотя у меня такое ощущение – а оно возникает нечасто, – что Флоренс бы пропустила пункт «ужин». Смотрю на время: уже за полночь. Слишком поздно для сообщений. Согласно «Правилам Рэйчел», как я их называл, женщины воспринимают эсэмэс после одиннадцати вечера как приглашение к сексу. Мне нравились ее правила, они были разумны. Как бы я хотел прожить по ним всю жизнь. Я бы соблюдал все до единого.
Так что я решаю написать Кокетке Фло завтра. Вряд ли она ждет моего звонка. И все же когда я залезаю в ванну и делаю первый глоток «Джека», то не перестаю думать о том, что у меня почти два года не было секса. Тело требовательно кричит – ну, кое-какая его часть кричит (не хочу показаться грубым). Шутки шутками, но я действительно скучаю по женским ласкам, прикосновению кожи к коже, мягким волосам на моей груди… Это не просто случка, как у животных, – я скучаю по близким отношениям. И все же, несмотря на вопли плоти, разум продолжает заглушать их. Потому что в глубине души я знаю: если прикоснусь к другой женщине, пусть даже не имея с ней глубокой эмоциональной связи, то тем самым отчасти освобожусь от Рэйчел. Честно говоря, я бы не захотел спать с женщиной, с которой не ощущаю глубокой связи, – так я еще больше предам Рэйч. Так что я в заднице – или, скорее, не в заднице, – как ни посмотри. Думаю, я просто не готов, и меня пугает, что, возможно, никогда не буду готов. Поэтому я мастурбирую, чтобы как-то снять напряжение. Только в последние несколько месяцев ко мне постепенно вернулось либидо – влечение, которое я не в силах игнорировать, но из-за которого ощущаю вину и тяжесть. Я не хочу возбуждаться без нее, не хочу кончать в одиночку. Думая о ней, я представляю ее ласки на своей коже, ее интимный запах и то, что я чувствовал внутри нее. Закрываю глаза и представляю, как трогаю ее пальцами; как придерживаю ее за бедра, пока она лежит на мне; как смотрю вниз и ее дыхание становится тяжелее, маленькие груди мягко подпрыгивают, соски напрягаются, когда мои губы касаются их. Я уже близок к тому, чтобы кончить, и чувствую знакомое ощущение в животе, которое нарастает, подталкивает меня; я смотрю на ее лицо, на большие распахнутые глаза и густые ресницы, на россыпь веснушек на переносице. «М-м-м, м-м-м, да», – ее стоны доводят меня до пика, и, кончая, я снова представляю Рэйчел, но теперь ее лицо изменилось и голос тоже: «Может, снимем гостиницу, Дэниел? Хочешь трахнуть меня, Дэниел?»
Это уже не Рэйч. Это Флоренс. Флоренс Уильямс.
На секунду я замираю, а потом виновато выбрасываю эту картинку из головы. Ставлю свечу «Джо Мелоун» на бортик ванны; добавляю в воду масло – совсем немного: не хочу, чтобы от меня разило, как из кошелки проститутки, как говорят парни в участке. Вспоминаю Найджела Бакстера – не хочу о нем думать, но ничего не могу поделать. Бакстер предал жену – бедную, ничего не подозревающую, верную Джанет; он поддался самым низменным плотским желаниям и не подозревал, что это кончится смертью. Убит в ванне – в точно такой же сейчас лежу я. Потанцуешь с дьяволом – сожжешь ноги, как всегда говорит мой папаша.
«Джек» уже ударил в голову, поэтому я делаю еще глоток и погружаюсь в теплую маслянистую воду. Бакстера убили не из-за денег; его банковский счет нетронут; судя по выписке, не было никаких необычных или непонятных расходов. Его не шантажировали, хотя, учитывая его гипотетическую склонность к девиантному поведению, такой мотив явно напрашивается. Снова вспоминаю игрушечного мишку, его маленькие черные глазки, сверкающие, как бусинки. Визитная карточка убийцы. Златовласки. Она оставила его там – так поступают многие убийцы. Оставила по какой-то причине. Но какой? Если дело не в деньгах, ради которых могли шантажировать бедолагу, то в чем?
Мне становится легче, когда я снова слышу голос Рэйчел:
– Иногда, Дэнни, нет никакой причины.