Всем нам время от времени приходится переживать темные времена, повторял себе Кинник в следующие месяцы, во время своего долгого, мучительного восстановления и всех трудностей, что последовали за ним. И все же порой он задавался вопросом: а можно ли вообще оправиться от такого?

Он перебрался в Спокан, чтобы получать медицинскую помощь и помогать Бетани и внукам справляться со смертью Шейна. Кинник снова вспомнил о самом тяжелом в родительстве – осознании, что ты не в силах защитить свою семью. Что каким бы сильным или богатым ты ни был, ты все равно не сможешь полностью уберечь близких от потерь и ударов судьбы. И самого себя тоже, если уж на то пошло. Неделями после того, как его чуть не убили, Рис жил с ощущением, что опасность все еще рядом. Он плохо спал, все время был на взводе и иногда чувствовал себя совершенно раздавленным. Посттравматический стресс, сказал его лечащий врач.

Кинник не был уверен, кому тот ставил диагноз – ему или всему миру. По настоянию Люси, в день выписки из больницы Рис согласился дать интервью молодой репортерше по имени Эллисон. Однако, когда статья вышла, Кинник был обескуражен. Его слова никто не переврал, и детали, безусловно, совпадали, но, прочитав о случившемся в газете, он вдруг понял, что убийство Шейна будто бы съежилось, превратилось в банальную грязную бытовуху с участием жены-истерички, мужа-фанатика и его вооруженных дружков-ополченцев. Рис даже всерьез задумался: а вдруг все и правда было только этим? Пришлось напомнить себе, что у новостной журналистики свои границы, она скорее задает вопросы, чем отвечает на них. Пусть так, но куда пропала история о том, как страх заразил стольких людей, как погубил его бедного зятя? О том, как такой социопат, как Дин Баррис, вообще оказался в Церкви Благодатного Огня? О том, как все это безумие снова и снова прорывается наружу – эти вспышки бессмысленного насилия, гнева, невежества, жадности и лжи, будто древнее зло, бурлящее в недрах, пробивается сквозь трещины. И что – мы должны просто продолжать жить? Просыпаться на следующий день, будто ничего не произошло, будто мы не сошли с ума? Двигаться дальше, переворачивать эту страницу – к результатам матчей, гороскопам и дням рождения знаменитостей? (Ничего интересного, просто Америка.)

Больше всего в статье Эллисон ему, пожалуй, понравилось описание Брайана: «бывший снайпер ВВС и эко-активист».

– Снайпер ВВС? – поддел друга Кинник. – Да ты же был электриком!

– Тебе нравится думать, что ты доверил свою жизнь электрику? – парировал Брайан.

Он признался, что тоже плохо спит и постоянно прокручивает в голове тот день, размышляя, как все могло бы сложиться, если бы он приехал на пару секунд позже – или, наоборот, на пару минут раньше. Если бы, скажем, не задержался перед выходом, чтобы покормить Билли. Может, Шейн остался бы жив. («Или Баррис застрелил бы и тебя, и мы все были бы мертвы», – возражал Кинник.)

Следователь из офиса шерифа рассказал Брайану, что благодаря его невероятной меткости пуля попала Баррису в руку чуть выше локтя и прошла через предплечье и кисть как раз в тот момент, когда тот наставил пистолет на Кинника, но сам Брайан все никак не мог забыть, что выстрел был совершенно случайным и что с равной вероятностью могло произойти и другое: либо он промахнулся бы вовсе, либо убил бы человека.

– Не хотелось бы становиться убийцей, – сказал Брайан. – Дожил ведь до седых волос, никого не прикончив. Было бы обидно все так просрать.

Он рассказал Киннику, что они с Джоани съездили на весеннюю ярмарку в Тонаскет, купили там мыло и пару хороших ремней у Шефа-Джефа и заодно посвятили его в подробности произошедшего, и тогда Джеф предложил им трип за его счет. Джоани идея пришлась по душе, а вот самого Брайана уговорить не удалось.

– А может, нам с тобой как-нибудь попробовать что-то галлюциногенное? – спросил Кинник.

– По-моему, нам уже хватит, – ответил Брайан.

Прокурор сообщил Киннику, что судебный процесс над Дином Баррисом начнется, скорее всего, не раньше чем через год. Тот нанял какого-то «специалиста по конституционному праву» из Мичигана, который собирался оспаривать все аспекты дела – взять только его малореалистичную теорию о том, что у штата вообще нет полномочий судить Барриса за использование своего права на ношение оружия, гарантированного Второй поправкой, – и утверждал, что Дин фактически действовал в порядке самообороны, убив Шейна – человека, который самолично попросил Барриса забрать его заблудшую жену с фестиваля техно-музыки посреди леса, а потом вышел из себя и набросился на него. Адвокат Дина даже хотел допросить Бетани по поводу Дага и ее наркотического прошлого.

– Но ему ведь не поверят, да? – спросил Кинник. – Если он обвинит жертву?

– О, нет, я сильно сомневаюсь, – сказал прокурор. Он объяснил, что Бобби предъявили обвинения в соучастии в убийстве, надеясь, что он даст показания против Дина. – Но, знаете, в глубинке, с их местными порядками, – добавил прокурор, – никогда не угадаешь.

На фото с предварительного слушания, которое Кинник снова и снова рассматривал на своем новом айфоне, Баррис выглядел исхудавшим и бледным, а рукав его пиджака был заколот на плече – все, что осталось от его правой руки ниже локтя, ампутировали.

Самым трудным для Кинника оказалось снова привыкнуть к мобильному телефону. Он будто завел себе назойливого соседа, который бесконечно подсовывает страшные новости, – карманный дозатор тревоги и тлеющего страха. Конечно, он был рад возможности звонить и писать Бетани в любое время, но телефон превратился в неумолкающий передатчик жутких известий со всей страны, со всей перегретой, перенаселенной планеты. Технологии, по его ощущениям, наконец добились того, чтобы сжать земной шар настолько, что каждая новость казалась опасной лично для него, каждая война – угрозой его семье, каждый пожар, ураган и тающий ледник – катастрофой на соседней улице; море уже кипело вокруг, а всякий циничный политический ход или судебная уловка были частями одной и той же прогнившей системы – и при этом полстраны по какой-то причине смотрели на все с точностью до наоборот. Он пробовал не читать новости в телефоне, но после стольких лет затворничества это оказалось невозможным – все равно что семь лет бросать пить, а потом найти в кармане личного круглосуточного бармена. Держа при себе этого маленького предвестника рока, Кинник постоянно вспоминал об отрезвляющем откровении о вечной природе жестокости, которое пришло к нему накануне.

Похороны Шейна были невыносимо печальными. Их решили провести недалеко от дома его семьи в Салеме. Родители хотели, чтобы сына похоронили рядом с братом, умершим от передозировки после двух командировок в Афганистан. У Бетани не было денег на достойные похороны, и спорить она не стала. Во время отпевания родители Шейна и две его сестры даже не смотрели на Бетани, и та подозревала, что они винят ее в его смерти, винят за то, что она сбежала. Иногда, как-то призналась она отцу, ей и самой казалось, что виновата именно она. («Ты же понимаешь, что это не так», – сказал тогда Кинник.) До похорон Бетани выглядела совсем разбитой, но, получив ледяной прием от семьи мужа, будто собралась и сосредоточилась на том, чтобы поддержать детей. Сдержанная Лия иногда срывалась на слезы, но быстро брала себя в руки и шарахалась от рук, в утешении ложащихся ей на плечо, – и даже от Тормоза Дага, который неожиданно для всех появился на похоронах и пообещал принимать больше участия в жизни Лии. Ашер плакал меньше сестры и радовался, когда мать обнимала его. У него накопилась тысяча вопросов к деду: правда ли, что гробы потом выкапывают и используют снова? А вдруг кого-нибудь случайно похоронят заживо? И что будет, когда места на кладбищах совсем закончатся?

Но еще долго после похорон Ашер мучился кошмарами, ему снился его бледный, призрачный отец, зовущий его по имени, чудища и злодеи, гонящиеся за ним по лесу. Он все спрашивал Кинника, что именно произошло в тот день, и говорил, что никогда не поймет, почему папу просто взял и застрелил его друг. И почему вообще с людьми должны случаться плохие вещи.

Бетани сказала ему, что не должны, что плохие вещи происходят далеко не всегда и Ашер сам увидит, что большую часть времени все идет нормально. Но когда наступают тяжелые дни, как сейчас… «Вот тогда нам нужно быть сильными. И заботиться друг о друге». Ашер пообещал, что будет стараться.

Присутствуя при этом разговоре в доме в западном районе Спокана, который Кинник снял для себя, Бетани и детей, Рис подумал, что его дочь, возможно, лучшая мать, какую он только встречал.

На какое-то время Лия закрылась в своем защитном коконе, как и боялась Бетани, хмурилась, держалась особняком. Она продолжала переписываться по имейлу с Дэвидом-младшим – с полного одобрения Бетани, которая надеялась, что раз они прошли через все это вместе, то общение с Дэви поможет Лии осмыслить произошедшее. Она даже согласилась подарить дочери на четырнадцатилетие мобильный телефон. В романтическом плане между Лией и Дэви, который все же уговорил родителей отказаться от конверсионной терапии, все поутихло. Они с Лией решили отложить помолвку, и Дэви взял академический отпуск на год, чтобы «разобраться в себе».

По словам Лии, пастор Галлен был глубоко потрясен случившимся, но все же не собирался окончательно рвать связи с Армией Вечного Света. Более того, шумиха вокруг событий только подогрела интерес к церкви, прихожан стало больше, а письма от желающих попасть в Бастион начали приходить со всей страны.

Лия отказалась ходить на семейную терапию с мамой и братом. «Он мне не был отцом, – сказала она, – это ваши траблы». Последняя фраза прозвучала особенно странно – всего за пару недель в государственной школе Лия словно заразилась новой манерой речи. А вскоре она прямо сказала Бетани, что больше никогда не пойдет в церковь.

– Я не уверена, что вообще верю в Бога, – призналась она матери.

– Ну, это ожидаемо, – сказала Бетани. – Но если Он все же существует, надеюсь, ты знаешь, что Он продолжает верить в тебя.

Лия закатила глаза, буркнула: «Фу…» – и ушла к себе в комнату читать.

Единственный, с кем Лия могла поговорить по-настоящему, был ее дед – но только если речь шла о книгах. Летом она помогла ему избавиться от сотен старых томов в твердых переплетах, они отвозили их в букинистический магазин в центре и меняли на новые издания. Еще они вместе разобрали с десяток тетрадей и дневников, которые Кинник забрал из своей лачуги в лесу. Однажды, сидя среди открытых разворотов, заполненных многолетними записями, Кинник взглянул на Лию поверх очков и сказал:

– Знаешь, я не думаю, что из этого получится книга.

– Ну, – сказала она, – может, и получится, просто другая.

Это заставило его улыбнуться.

– И какая же?

– Не знаю, – ответила она. – Например, книга о том, что делать, когда мир съехал с катушек.

– Я бы такую прочитал, – сказал Кинник.

Пару недель спустя Лия влетела в дом с вопросом, где дедушка. Оказалось, что в школе ей выдали список чтения для углубленного курса по литературе, и они с Рисом просидели над ним целый час, словно два старика на скачках над билетиком для ставок, обводя кружочками «лошадей», выглядевших многообещающе.

Киннику пришлось перенести две операции, чтобы восстановить разбитое лицо. Ему сделали шинирование челюсти, и он четыре недели питался через трубочку, а еще врачи сказали, что его правый глаз до конца жизни останется ниже левого, провисая в собранной по кусочкам глазнице. Зато Рису очень нравилась его эрготерапевтка, которая показывала ему смешные видео из «ТикТока» и «Инстаграма»[53] и твердила, что смех – лучшее упражнение для лицевых мышц. Вот ради такого и стоит носить в кармане этот карманный генератор тревожных новостей, решил Кинник и помчался домой показывать детям ролики на своем айфоне. «Смотрите, тут собака поет песенку».

Однажды вечером, после ужина, пока дети убирали со стола, Бетани протянула руку и дотронулась до лица Риса – зашитого, скрепленного скобами, заново собранного хирургами.

– Знаешь, мне даже нравится, – сказала она. – Черты стали… ты теперь мягче, что ли.

– Как старая бейсбольная перчатка, – ответил он.

– Как подушка, – сказала она.

– Как пюре.

– Как подтаявшее мороженое.

Иногда по ночам он слышал, как Бетани плачет у себя в комнате, но не решался об этом заговорить. Дистанция между ними сократилась, но он все равно ощущал ее присутствие, ощущал, что Бетани еще не вполне ему доверяет. И было отчего. По вечерам Бетани в одиночестве уходила гулять вдоль реки. Она записалась на йогу за компанию с соседкой Анной и устроилась на полставки преподавать английский как второй язык. Она решила остаться в Спокане – по крайней мере, на время – и собиралась разослать резюме в надежде получить место в школьном округе уже на полную ставку. На ее день рождения Кинник вручил дочери дорогой подарочный сертификат на целый день в спа вместе с Анной – даже с бутылкой шампанского в придачу.

Самым простым решением – и в то же время самым тяжелым – оказалось выставить на продажу овцеводческое ранчо семьи Кинников, которое так и не стало настоящим ранчо. За последние семьдесят пять лет там не паслось ни одной овцы, и сейчас оно больше походило на место преступления, чем на ферму, но Кинник все равно не мог избавиться от чувства утраты. Именно там он заново обрел себя после самого трудного периода своей жизни – во всяком случае, до последних событий. Там остались деревья, по которым он будет скучать, как по старым друзьям, и ясное ночное небо, и сюрреалистический утренний свет, и следы лесных зверей на свежем снегу. Больше всего он жалел, что все это так и не разделила с ним его семья, – он так и видел, как они с Ашером исследуют излучины ручья или как Лия придумывает названия для осенних красок. Но, в конце концов, он выручил за землю неплохие деньги – хотя мог бы получить и больше, не настаивай он на том, чтобы вести сделку самому и включить в договор условие, что участок не должен быть поделен или вырублен под строительство. Избавился он и от своей древней «ауди» и купил подержанную «субару», как у Брайана и Джоани. Он устроился стартером[54] в гольф-клуб у реки и теперь сообщал небольшим группкам пенсионеров, когда выходить на поле, когда стоит «прибавить темп», и напоминал им не оставлять пустые пивные бутылки на стартовых площадках. Это тоже деревья, пытался убедить он себя, стоя на гольф-поле, когда тоска по его лесному убежищу накатывала снова. Это тоже вода.

Несколько раз Кинник ходил пить кофе с Люси, которая все же сумела объяснить Чаку, почему больше не может быть его Гиллиган.

– У него все отлично, – сказала она. – Полностью восстановился, снова работает в юрфирме, встречается с какой-то женщиной, которой много лет назад вернул шкатулку с побрякушками. Говорит, что она ему нравится, потому что «не такая сложная, как я». А я ему: «Вот уж точно не такая!»

Однажды за чашкой кофе Кинник робко завел с Люси разговор о том, что они… ну… может быть… то есть если бы она захотела… могли бы снова… ну… встречаться – только, ну, в более… э-э, романтическом ключе. Люси сделала ему огромное одолжение, не расхохотавшись, пока он, запинаясь, выдавливал все это.

Но, вместо того чтобы рассмеяться, она, похоже, и правда задумалась на мгновение и только потом сказала:

– Рис, знаешь, бывает так: стоишь на кухне, решила налить себе вина, а штопора нихрена нет? Начинаешь шарить по ящикам. И такое ощущение, что сдохнешь, если не откроешь эту долбаную бутылку. Так вот, ты снова и снова лезешь в одни и те же два ящика, разгребаешь все эти овощечистки, терки, консервные ножи, потому что обычно штопор лежит там, и ты уверена, что положила его именно туда, хотя, блядь, уже предельно ясно, что штопора в этих чертовых ящиках нет, но ты все равно продолжаешь их открывать и проверять? В общем, – добавила она, – думаю, мне пора поискать в другом ящике.

Кинник работал на гольф-поле с рассвета до трех часов дня, чтобы успевать забирать детей из школы. Каждый месяц он возил Ашера на юношеский турнир по шахматам в епископальную церковь, с которой они теперь жили по соседству и где бывший боксер Брендон уже официально служил пастором. На первом турнире он познакомил Ашера с мальчиком по имени Абдель, недавно переехавшим сюда из Сирии. Абделю было восемь, и он неважно говорил по-английски, но разделял с Ашером фанатичное увлечением шахматами. Они сыграли вместе три партии, Абдель выиграл две и одну свел к ничьей. Кинник боялся, что внук расстроится, проиграв кому-то младше себя, но тот нисколько не пал духом:

– Ты видел? Он начал с испанской партии, но вообще-то неправильно ее сделал! И к тому же это его народ шахматы придумал. А я его в третий раз почти обыграл! Я реально уже лучше играю!

В отличие от сестры, Ашер решил, что все-таки хочет продолжать ходить в церковь – у него внезапно появилось миллион вопросов о добре и зле, о том, что происходит с душой после смерти, встретится ли он когда-нибудь с отцом, – поэтому по воскресеньям Бетани стала водить его на службу в ту самую унитарианскую церковь, куда когда-то ходила ее мать. Она призналась, что все там слегка пресновато и чересчур эзотерично, но, как она однажды сказала отцу за ужином, «прихожане хотя бы не заявляются в церковь с огнестрелом».

Однажды в субботу вся семья отправилась навестить Кортланда в доме престарелых, но тот был уже настолько плох, что, казалось, узнал только Кинника, и то принял его за собственного отца.

– Прости, папа, – сказал Кортланд.

Кинник погладил старика по морщинистой руке.

– Все хорошо, – сказал он. – Ты сделал все, что мог.

На следующий день, в ветреное воскресенье октября, Бетани предложила отцу сходить туда, где она развеяла прах Селии.

Рис сразу согласился, и они спустились по мощеной дорожке в ущелье реки Спокан, а потом свернули на грунтовую тропинку, которая вывела их на небольшую поляну у воды. Бетани сказала, что поскольку мама умерла ранней весной, она и не подозревала, что это тихое место с лужайкой и пляжем летом часто привлекает бездомных, которые разбивают тут лагерь. Вот почему, объяснила Бетани отцу, на каждую прогулку она берет с собой пакет для мусора и собирает пустые пивные банки, смятые куски фольги, коробки из-под макарон и фантики.

В тот день мусора оказалось совсем немного, и они быстро его собрали. Бетани протянула Рису почти пустой мешок:

– Дашь мне минутку?

– Конечно, – ответил он.

Она отошла к самой кромке воды, присела на корточки и несколько минут словно бы разговаривала сама с собой. Рис решил, что будет лучше оставить ее одну, и спустился вниз по течению футов на пятьдесят. Он остановился, слушая, как меж древних валунов, выступивших из русла, журчит вода. Этой осенью река была необычайно мелкой, и на отмели показались камни, куски арматуры и обкатанные кирпичи, похожие на доисторические кости, поднявшиеся со дна. А выше, вдоль стен ущелья, солнце подсвечивало облачка ручейников, вылупившихся с запозданием, и они сияли над верхушками деревьев, словно зажженные свечи.

Какое милое местечко, подумал Рис. Селии бы тут понравилось.

Вскоре к нему присоединилась Бетани.

– Я иногда прихожу сюда поговорить с ней, – сказала она. – Рассказываю, что у нас происходит.

– Уверен, она тебе благодарна, – ответил Кинник.

Он хотел сказать дочери, что и сам не возражал бы, если бы его прах однажды развеяли здесь, но решил, что это будет излишне самонадеянно.

– Хочешь узнать, что я сказала ей сегодня? – спросила Бетани.

Кинник кивнул, и она взяла отца за руку.

– Я попросила ее не переживать. Сказала, что ты снова дома.