Он смотрит на рыдающую женщину, которая бредет по кладбищу. Долговязый подросток с криво повязанным галстуком обнимает ее с одной стороны, а девочка помладше держит ее за другую руку, рассеянно сжимая букет белых цветов. Лепестки незаметно осыпаются на траву за их спинами, будто девочку специально наняли разбрасывать цветы на похоронах. Следом идут двое мужчин: один средних лет с темными вьющимися волосами, тронутыми сединой, другой – постарше, но очень стройный и высокий, с густыми седыми волосами. («Везунчик», – думает он, почесывая лысую голову под кепкой.) Мужчина постарше промокает глаза большим белым платком, а молодой то и дело поглядывает на плачущую женщину. Та теперь у могилы, присела на корточки рядом с девочкой и прижимает к груди потрепанный букет. Вдруг она поднимает хмурый взгляд и смотрит куда-то в его сторону. Инстинктивно он поднимает воротник и склоняет голову. Но волнуется он напрасно: скамейка, на которой он сидит, находится в добрых пятидесяти метрах от нее и скрыта раскидистой магнолией. Это большое кладбище, он мог прийти почтить память любого из сотен усопших. Но нет. Он здесь ради той же персоны, что и эта женщина. Ему просто нужно оставаться незамеченным.
– Не возражаете, если я посижу рядом с вами? – спрашивает голос, и он едва сдерживается, чтобы не вскочить и не убежать.
– Э-э… да, конечно, – бормочет он, сложив руки и опустив глаза.
Если притвориться, что он молится за покойного, женщина не заговорит с ним. Та не понимает намека.
– Вы кого навещаете? – спрашивает она; деревянная скамейка трясется, когда она плюхается рядом с ним.
Он держит голову опущенной, но краем глаза замечает фиолетовое пальто.
– Дедушку. Его похоронили на прошлой неделе, – отвечает он, указывая на ближайшие надгробия.
– О, как жаль это слышать, – говорит она тем же тоном, каким могла бы прокомментировать ненастную погоду или безнадежного премьер-министра.
– Ему было за девяносто, – машинально отвечает он.
– Я Салли. Вон там хоронят мою бывшую коллегу, – говорит она, указывая на группу скорбящих, за которой он наблюдал и к которой постоянно прибывали все новые люди.
– Киран, – бормочет он, по-прежнему не оборачиваясь к ней и не протягивая руки.
– Я не видела ее много лет, но, узнав о ее смерти, решила все-таки прийти. Она была довольно одинокой женщиной – незамужней, бездетной, и в ее жизни было мало событий, – продолжает Салли. – К тому же, я слышала, они арендовали для поминок то шикарное бистро за углом. Там готовят лучший сатай с креветками, какой вы когда-либо пробовали.
Пока она болтает, скорбящие продолжают прибывать; затем появляется большая группа седовласых дам, вызывая хор разговоров и даже смех.
– Они все пришли ради нее? – обращается он скорее к себе, чем к женщине.
– Должно быть, – широко раскрывает глаза она. – А я-то думала, что никто не придет. Похоже, пришло уже больше двадцати человек, и это даже не последние.
Шесть лет назад он наблюдал, как небольшая группа скорбящих собралась на другом кладбище. Конечно, идти туда было рискованно, но он не смог устоять перед соблазном присутствовать на собственных похоронах. Кому еще выпадет такая возможность? В тот день он надел твидовую кепку и мешковатый бежевый костюм из комиссионки. Чтобы завершить образ, он сжимал в руках деревянную трость и, согбенный, шаркал ногами, занимая место на каменной скамье в дальнем конце церковного двора – то было идеальное место, чтобы наблюдать за происходящим тем утром. Он впервые увидел Вивьен с тех пор, как они вместе упали с моста, и был потрясен тем, как она постарела всего за полгода. У нее была собственная металлическая трость, выданная Национальной службой здравоохранения, и она казалась еще более хрупкой, чем он когда-либо ее видел. Она тяжело опиралась на руку Кэт, пока коротко разговаривала со Сьюзен, прежде чем пойти в церковь.
Элли приехала вскоре после этого – и без мужа-качка, держащего ее за руку, как он представлял себе после смерти Мэттью. Он был рад видеть, как она вытирает слезы и делает глубокий вдох у входа в церковь. Очевидно, его «кончина» потрясла ее. Может, она наконец пожалела о разрыве их отношений, подумал он. А потом он увидел старых университетских друзей, чья радостная болтовня немедленно стихла, стоило оказаться рядом его скорбящей матери. Он представлял, как они вспоминают старые студенческие времена, все эти истории, в том числе и первое адское похмелье. Пальцы его ног дергались в подержанных ботинках. Он так и не простил им, что они подсыпали ему что-то в напиток.
К сожалению, он не смог войти внутрь, но с удовольствием послушал гимны. Затем встал, чтобы уйти, но был застигнут врасплох Вивьен, ковыляющей прочь из церкви, одинокой и явно взволнованной. Она окинула взглядом церковный двор, и он резко сел, охваченный страхом, что она каким-то образом догадалась о случившемся и сейчас же бросится ему навстречу. Но нет – она отвернулась от церкви и медленно пошла по дороге к деревенскому пабу. После этого момента испуга он решил, что достаточно злоупотребил гостеприимством. Оставив трость на каменной скамье, он перепрыгнул через ограду, подобрал свой старый велосипед и рюкзак на дорожке за церковью. Не оглядываясь, он пустился в дальнюю поездку до ближайшего большого города, где сел на поезд, который должен был увезти его в новую жизнь.
– Наверное, мне стоит пойти к ним, – говорит Салли, наконец вставая. – Боже, надеюсь, на моих похоронах будет столько же людей. А она ведь была такая противная!
Он смотрит, как ее толстые лодыжки и полы пышного пальто «вспахивают» траву по пути к все увеличивающейся толпе. И выдыхает с иронической улыбкой: в этом коротком разговоре эта женщина проявила зависть, гордыню и жадность. Три из семи смертных грехов. Да и если присмотреться, они были повсюду.
Пока он наблюдал, большая группа людей у могилы Вивьен постепенно притихла, и священник в длинном белом одеянии медленно подошел к импровизированному аналою у изголовья могилы, склонил голову и сложил руки. Он не слышал, что говорил священник, но тоже бормотал молитву за Вивьен. Все обернулось не совсем так, как он ожидал – по крайней мере, в конце, когда дело дошло до ее убийства.
Сам званый ужин прошел идеально, гости показали себя достойными своих грехов – и своей смерти. Он нервничал, когда ждал Стеллу на станции метро. В конце концов, она станет его первой. Однако он заранее разузнал, что она будет на пресс-вечеринке и поедет обратно на метро, ведь до ее дома было всего несколько остановок. Он нашел табличку «Вход воспрещен», подождал, пока Стелла пройдет мимо, и поставил табличку перед лестницей, чтобы никто больше не шел этим путем. Он плотно натянул черный капюшон на лицо и ждал в тени, пока не почувствовал теплый воздух приближающегося поезда. Стелла печатала сообщение, в другой руке у нее была охапка подаренных цветов. Она шагнула вперед, услышав приближение поезда. Легкий толчок отправил ее головой вперед; даже падая, она все еще сжимала любимый телефон.
Смертью Мэттью он гордится больше всего. Его бы точно не удалось столкнуть под такси или под поезд. Это потребовало творческого мышления, серьезных инженерных решений, а его исследования тем временем показали, что Мэттью в прошлом страдал от депрессии. Несомненно, это из-за ужасного детства и жестокой матери. Мэттью все еще принимал антидепрессанты. Поэтому он решил напомнить Мэттью, откуда он вылез и кого он скрывает под элегантными костюмами и дорогостоящими винирами. Он воспользовался одним из своих альтер-эго в «Фейсбуке» и присоединился к старой школьной группе Мэттью. Притворился, что учился в одном классе с ним, а вскоре вычислил главного из хулиганов – Гарета Аткинсона, который теперь жил в Лондоне. Связавшись с ним, за разговором о «бедном старине Мэттью» он сказал парню, что поддерживает с ним связь, и предложил всем вместе пойти выпить в то же место, где, насколько он знал, Мэттью должен был встретиться с очередной девушкой. Да, вот это было потрясени для банкира… Затем он создал фальшивый профиль Гарета и отправил несколько угрожающих сообщений. В конце концов, Мэттью согласился встретиться с «Гаретом» на работе – и до чего же было удобно появиться там, притворяясь случайным прохожим, и предложить Мэттью помощь. Они поднялись на крышу подышать свежим воздухом, и – что ж, Мэттью в итоге почти не пришлось уговаривать. После этого он специально подбросил перчатку Джанет на крышу. Он держал ее в кармане с тех пор, как подобрал в «Серендипити», надеясь, что кто-нибудь ее обнаружит. Он с трудом сдержал смех, когда Вивьен вытащила ее на поминках Мэттью и обвинила Джанет в убийстве.
Как только Джанет смирилась с тем, что близится ее число, она позволила греху полностью овладеть ею: пустилась бесконтрольно есть, выпивать, покупать и заниматься сексом. Он несколько раз проследил за ней после работы и так выяснил, что почти каждый вечер она проводила у собственного зятя. Она появлялась дома около двух часов ночи, пьяная и шатающаяся, ведь ее ноги с каждым днем все больше отекали из-за растущего веса. Было так легко – почти до смешного! – столкнуть ее с тротуара прямо под такси. Он позаботился, чтобы это произошло на дороге без камер, и организовал все так, чтобы такси подъехало в самый нужный момент.
Смерть Гордона в конечном итоге оказалась довольно простой – и, возможно, следствием собственной вины доктора, поскольку никто не заставлял его есть пирог полностью. Однако он с трудом разжился яблочным пирогом в пекарне рядом с домом Гордона, выбросил его, а затем испек свой собственный, с достаточным количеством кунжутных семян. Он знал о перееданиях Гордона, как и о булимии, и был уверен, что тот не устоит перед яблочным пирогом и не остановится, пока не съест все до крошки.
Он с интересом наблюдал, как рушилась жизнь Мелвина из-за его неспособности принимать решения. В конце концов избавиться от него оказалось так легко. Мелвин сделал большую часть работы сам; его просто нужно было подтолкнуть. Он надел бейсболку, оставил очки дома и следовал за Мелвином и Кристианом, пока те прыгали из бара в бар в тот вечер. Он видел, как они спорили у одного клуба, и опустошенный Кристиан спрашивал Мелвина, спал ли он на самом деле с мужчиной, с которым они только что столкнулись. Мелвин отшутился: «Разве не все геи так делают?» – на что испуганный Кристиан ответил: «Лично я – нет». К тому времени, как они добрались до ночного клуба в Сохо, Мелвин едва мог стоять прямо. Подойти к нему, сунуть ему пакетик с таблетками и прошептать: «Секс под экстази – просто улет», оказалось несложно. Мелвин лишь глупо улыбнулся ему, слишком нализавшийся, чтобы узнать его или даже осознать, что «поставщик» не просил с него денег. На следующий вечер он увидел сообщение от Вивьен о том, что Мелвин в больнице, и сразу понял: отравленные лекарства подействовали.
А потом была сама Вивьен… Все три года после званого ужина она вела себя совсем не так, как он ожидал. С изумлением он наблюдал, как она постепенно менялась, отталкивала от себя зависть. Она пригласила Кэт и Чарли жить к себе, научившись любить их обоих; она освоила технологии и собрала армию онлайн-поклонников благодаря интересному и глубокому контенту. Их дружба возникла из ниоткуда, удивляя его на каждом шагу. И как бы он ни пытался отвязаться от нее, ссылаясь на панические атаки, разбитое сердце, депрессию, как бы грубо ни игнорировал ее сообщения и дни рождения, она цеплялась за их дружбу и возникала рядом снова и снова. Вот почему та ночь на мосту далась ему так тяжело. Он знал, что должен это сделать, и все же где-то в глубине души ненавидел себя. Но даже после того, как он это пережил, она снова его удивила.
Он спланировал все с предельной точностью, неделями наблюдая за приливом. Несколько раз даже репетировал «падение», выбирая наилучшую точку, откуда он сможет выбраться из реки, и изучал, как ведут себя утопающие. Все прошло идеально по плану – за исключением того, что Вивьен не погибла. Она говорила ему, что не плавала с подросткового возраста, когда родители возили ее на Французскую Ривьеру. Там была длинная история о том, как ей пришлось бороться с глубокими водами и как ее спас красивый француз. Ее здоровье в то время уже было слабым, и у нее выдался напряженный день, так что он убедился, что вымотал ее долгой прогулкой, и лишь после этого повел к мосту. Он был убежден, что у нее нет шансов.
Он встает и в последний раз обводит взглядом скорбящих. Их число намного превосходит его ожидания. Все они здесь – словно в дань уважения тому, насколько Вивьен изменила свою жизнь за последние десять лет. Он смотрит на Кэт, Чарли и Ангарад – и видит семью, оплакивающую мать и бабушку. Жених Вивьен, Айан, тоже измучен, он открыто рыдает. На закате жизни она нашла любовь – настоящее чувство, а не подростковое увлечение. После первого неудачного свидания Айан не принял отказа и в конце концов втянул Вивьен в шестилетний роман, включающий круизы и уроки бальных танцев. Сайт Вивьен продолжал процветать, и она заработала преданных подписчиков среди «свободомыслящих женщин». В конце концов она продала его за хорошие деньги, которые потом могла наследовать Кэт.
На своих похоронах он видел, как Вивьен оплакивала его и испытывала ненужное чувство вины из-за то, что единственная выжила после «Серендипити». Или, по крайней мере, так она думала. Именно в это он заставил ее поверить – впрочем, как и всех остальных. В ту ночь он видел, как береговая охрана искала его в Темзе. Удостоверился, что они видели, как он ушел под воду. Шесть месяцев спустя они пришли к выводу, что он умер – хотя тело так и не нашли, – и с тех пор он мог безопасно начать новую жизнь. В роли Кирана, тихого парня, работающего в крошечной деревенской библиотеке посреди Йоркширских долин.
Наблюдая, как гроб Вивьен опускают в землю, он позволяет единственной слезе скатиться по щеке.
А ведь Вивьен хорошо распорядилась подаренным ей остатком лет. Он не знает наверняка, попал ли к ней пакет, который он оставил в своей старой спальне, но предполагает, что Сьюзен могла передать пакет Вивьен на его похоронах. Сразу после ужина в «Серендипити» ему повезло: на тротуар высыпалось все содержимое сумочки Вивьен, включая конверт. Он быстро сунул его в карман, инстинктивно предчувствуя, что неведение обернется для нее еще большим вредом в долгосрочной перспективе. Впервые оказавшись в коттедже Вивьен, под предлогом «генеральной уборки» на ноутбуке, он установил «Моралию», чтобы отслеживать ее переписку и поиск в интернете.
Он не знает, открывала ли Вивьен конверт, но полагает, что она не устояла. Если он прав, то она увидела свое число – шестьдесят три; именно столько ей было на мосту в ту ночь. Значит, она поняла, что «падение» с моста на самом деле было попыткой оборвать ее жизнь. Что ж, ей удалось прожить лишних семь лет, прежде чем смерть все-таки пришла. Возможно, Вивьен так и не открыла конверт и прожила остаток дней, по-прежнему гадая, кто же на самом деле созвал гостей на ужин. Эта женщина всегда удивляла его. И он, похоже, унаследовал ее упорство. Он бы все отдал, чтобы просто быть рядом в тот момент, когда она найдет то старое письмо к Джеймсу. Письмо, доказывающее, что он ее сын – сын, от которого она отказалась много лет назад. Вместе с документами об усыновлении и письмом Вивьен он нашел под кроватью родителей и другие письма – например, переписку между матерью Вивьен и его отцом: от обвинительного тона они перешли к переговорам, потом к согласию и к плану действий. Он всегда думал, что Вивьен знала об их соглашении и полностью поддерживала его, желая построить журналистскую карьеру без сына на горбу. Но затем, в его сороковой день рождения, она рассказала о состояниях фуги, начавшихся с того дня, как он родился. Тогда-то он и понял: мать Вивьен солгала ей. Вивьен всю жизнь думала, что ее ребенок мертв. Эта новость усложнила его дилемму той ночью на мосту. Но потом он вспомнил ее эгоистичные слова в письме Джеймсу, и ее завистливые поступки, совершенные с тех пор. Поэтому он решил, что она заслуживает смерти – вслед за остальными, как он и планировал. И все же они оба выплыли и она осталась жить – по крайней мере, еще на несколько лет.
Он покидает кладбище. По пути он понимает, что Вивьен была права во многом, но ошибалась в одном: он не горел желанием дать гостям шанс измениться к лучшему. И все же – взгляните, как вся эта история пошла на пользу Вивьен! И все благодаря ему.
У почтового ящика он выуживает шесть конвертов из сумки, затем опускает их в щель один за другим. Приглашение на шикарный ужин? От такого никто не откажется. С легкой улыбкой он идет дальше по улице. Чуть ли не спешит, ведь пора домой. Впереди много работы…