Том на секунду замер, поджав губы.

– Ты убил его, потому что он узнал правду? – Сердце болезненно колотилось, желчь жгла горло подступившим комом.

Сейчас ее вырвет… сейчас…

– Ответ прост, Нелла. – Голос был мягкий и бархатистый, как вино их деда. Том шагнул к ней. Что-то острое царапнуло кожу. До офиса не добежать – он успеет ее схватить.

– Если я такой же, как наш отец, то тебе стоит задать себе лишь один вопрос: убил бы наш отец Кларксона?

Нелла знала ответ, и по жилам словно пронеслась ледяная струя.

– Ты знал, Том? – Не своим голосом спросила она. – Все это время ты знал правду о вине?

Брат был прав. Она была наивна. Она была слепа. Вся эта история была подставой.

– Где доказательства, Нелла? Где та фотография, которую ты нашла? Ты знаешь, что сделал бы папа, а значит, знаешь, что должны сделать мы.

– Я не стану уничтожать улики, Том!

Ты сделал это? Ты убил Кларксона? Ты убийца? Неужели то единственное, что у меня осталась, моя семья – тоже ложь?

– Ты сделаешь то, что я скажу. Ты адвокат, я – клиент. На кону жизнь твоей семьи. Всему придет конец, если это всплывет. Разница между тобой и мной, Нелла, не в том, что мы думали об отце. Разница в том, что я сделаю все, чтобы спасти свою семью, а ты сделаешь все, чтобы спасти лишь себя. И, давай смотреть правде в глаза, у тебя даже это не получается – так что ты зовешь Джетта или Грея, чтобы они тебя спасли.

Ты убил его? Почему ты не отвечаешь?

– Нелла. – Том хрипел, будто ему не хватало воздуха, его лицо покрылось морщинами, похожими на узловатые корни деревьев у реки, где они когда-то часами играли вместе. – Пожалуйста. – Его отчаяние протянулось к ней, как холодная мертвая рука. Пальцы впились в плечи. Больно. На глазах выступили слезы. – Пожалуйста, не допусти, чтобы все закончилось так.

Том сломался. Она не видела его плачущим с того давнего дня, когда он, еще ребенок, споткнулся о фиговое дерево у залива Мортон. Он не плакал на похоронах Джованни. Он не заплакал, даже когда Рафаэль приставил пистолет к его виску, и он думал, что вот-вот умрет.

Но, конечно, если что-то и могло сломать Томазо Барбарани, так только это. Винный бизнес был его единственной заботой. И, конечно, вполне логично было предположить, что он убил бы ради сохранения тайны.

– Я не могу. – Голос Неллы звучал так же хрипло. – Я всю свою жизнь посвятила закону, истине. Это то, кто я есть, Том. Я не могу этого сделать. Я не могу уничтожить улику.

– Значит, ты уничтожишь нас! – Его рот был зияющей раной, вакуумом, засасывающим ее в пучину его страданий. Он тряс ее, но она не сопротивлялась. Замкнулась в себе.

Потому что знала – она это заслужила.

– Мы уже уничтожены, – выдохнула Нелла, и слезы покатились по щекам. – Посмотри на нас. Посмотри, что мы сделали со всеми, кто оставался с нами. С Грейсоном, Джеттом. – Ее голос дрогнул на его имени. – Посмотри на меня. Я отравляю все вокруг себя, я отталкиваю всех. Посмотри на Луку – как, черт возьми, он будет растить ребенка, Том? Как он будет хорошим отцом, когда единственный пример, который был у него перед глазами, это Джованни и мы двое? Ребенку будет лучше никогда не знать о нашем существовании. Это был бы самый милосердный поступок.

Что-то громыхнуло позади них, и они обернулись. Лука, пошатнувшись, врезался в бак пекарни, и металлическая крышка с грохотом упала на землю.

– Лука… – Нелле удалось оттолкнуть Тома, и созданный воображением образ – его руки затягивают ремень на горле Кларксона – мгновенно растаял при виде бледного лица и затуманенных глаз младшего брата. – Лука, я не это имела в виду…

– Не извиняйся передо мной, – не без труда выговорил Лука. – Какая речь! Ты всегда была лучшей по части слов. Папа гордился бы тобой, Нел! Я не слышал ничего подобного с тех пор, как его не стало. Но ты будешь рада узнать, что результат теста на отцовство готов – отец не я. – Он рассмеялся и, прислонившись к кирпичной стене, с удивительной ловкостью закурил сигарету.

У Неллы словно ком набух в горле.

Папа гордился бы тобой. Чтобы ранить сестру, Лука выбрал самый острый нож в своем арсенале. И это была правда.

Она шагнула к нему, но ледяной холод в его глазах сковал то теплое, человеческое, что еще оставалось в ней.

– Я думал, ты в машине. – Хрипотца еще звучала в голосе Тома, но слез как не бывало. Даже он, не замечавший границ, понимал, что они только что пересекли черту.

– Ты забыл поставить замок на моем детском сиденье. – Лука щелчком запустил сигарету в кучу мусора. – Я только потому ослушался твоего приказа, дорогой братец, что полиция в данный момент арестовывает сотрудника нашей сестры – того парня с хвостиком, как у поп-звезды, который нашел Кларксона. Подумал, тебе стоит знать.

Услышав слова Луки, Том оттолкнул Неллу и побежал обратно по лестнице в ее офис.

Не глядя на нее, Лука развернулся и побрел прочь. К тому времени, как Нелла достигла конца переулка, его и след простыл.

Она наконец сделала это. Получила то, чего всегда хотела. Осталась одна.

Даже Джетт, который по собственному признанию выживал на объедках семейной ласки и любви, чувствовал свой долг перед Кевином – человеком из его прошлого, взявшего на себя роль «семьи». Была ли она лучше тех мерзавцев, которые запирали его, резали, ломали и тушили о него сигареты? Они не имели понятия о семье, о любви. Была ли она такой же для тех, кто на нее полагался?

Лицо Луки, то, как он посмотрел на нее только что… что-то в его выражении укололо ее в сердце. И хотя она изо всех сил старалась не думать о Джетте, она не могла не видеть его в Луке, в том мальчике, неприкаянном, нелюбимом, не знавшем ласки и не имевшем места, которое можно было бы назвать настоящим домом. Джетт смог выкарабкаться, добиться успеха, а вот Лука был, похоже, потерян. Но ведь у Луки было то, чего никогда не было у Джетта, – он имел семью. У него были Нелла и Том и, может быть, иногда, мать. Рождение младшего сына едва не убило Витторию, и родители, похоже, так и не простили его за это.

Нелла не могла позволить, чтобы Лука пошел по пути Джетта – перекати-поле, человек без корней, без привязанности к дому. Она не могла потерять их обоих.

Она посмотрела на свой офис, подумала об экране с застывшей на паузе записью, и кол в ее сердце вонзился глубже.

Теперь она знала, что должна сделать.