Я отпираю дверь их подвала и убираю ключи в карман, прежде чем войти. Они собрали последние кусочки пазла; теперь у нас есть полная картина, и больше лекарства не понадобятся.

На этот раз они не слушают моих указаний держаться подальше, а бросаются на меня, как бешеные собаки, защищающие остальную часть своей стаи. Все четверо – с оскаленными зубами и дикими глазами. Но белки этих глаз превращаются в капитуляционные флаги, когда они видят, что у меня в руке.

Они отступают, поджав несуществующие хвосты, когда я поднимаю электрошокер и веду им по их торсам, словно палочкой по ксилофону. Каждый из них дергается, взмахивает руками и падает назад. Их беззвучное рычание сменяется жалким скулежом, и они шаркают и спотыкаются, отползая до тех пор, пока их дальнейшее отступление не останавливает холодный кирпич.

Я изучаю самого мелкого из помета, и бойцовский настрой в его глазах тускнеет. Храбреца, который чуть было не ударил меня, незнакомца, на улице, когда не было посторонних глаз. Он съеживается и дрожит, прислонившись к стене, словно вот-вот обделается, как и подобает дворняге.

Остальные рядом с ним тоже сжимаются, зализывая раны. Большие щенячьи глаза смотрят на меня снизу вверх из-под склоненных голов – на своего хозяина, безразличного к их страданиям.

Льюис опускает голову, избегая зрительного контакта. Надеясь, что выберут не его. Где же ярость? Где тот парень, что важно шествовал по улице, размахивая связкой ключей?

Я тыкаю электрошокером в пластиковый материал на его животе. Он вскрикивает, и остальные бросаются на его защиту, воя и снова отступая, когда я по очереди бью током каждого из них.

Ошибочное решение, полагаю, с этим нельзя не согласиться.

Я поднимаю вторую руку, и все восемь глаз устремляются с моего лица на электрошокер, а затем и на новую игрушку. В них появляется настоящий ужас. В этом пруте нет заряда. Только стальная петля на конце, с которой снято силиконовое покрытие; вряд ли этот прибор служит добрым целям.

Они держатся друг друга, собираются с духом, надеясь, что как-то смогут избежать того, что вот-вот произойдет. Я медленно выдвигаю шест с ловчей петлей, пока она не касается стены над Льюисом, и начинаю опускать ее. Он уворачивается и пригибает голову, как какой-нибудь дерьмовый боксер-любитель, и другие по обе стороны от него пытаются оттолкнуть петлю от его дергающейся головы, веря, что смогут спасти его – или, как знать, борются за право стать первым.

Быстрый взмах шокером, и они снова оказываются на полу, где им и место, а петля соскальзывает на шею Льюиса. Я затягиваю ее, когда он трепыхается, как будто действительно поймал пса. Бездомного пса. Которого требуется усыпить.

Я тяну петлю на себя. Льюис падает, но затем восстанавливает равновесие и встает – сопротивляясь мне, дух борьбы ненадолго возвращается к нему. До тех пор, пока я не оглушаю его током, и он обмякает. Он шаркает за мной по мере того, как я отступаю с шокером и шестом в руках.

Из его носа по губам текут сопли.

До чего же сопливый слабак.

Остальные трое выкрикивают проклятия мне вслед. Как же быстро они оставили свои ложные стремления держаться вместе, быть одной стаей; никто даже не пытается оторваться от стены. Их произнесенные шепотом обещания верности и единства, до того, как я вошел к ним, уже позабыты. Теперь каждый сам за себя.

Они снова стали лживыми отбросами, которыми всегда являлись.