За некоторое время до…

Впервые я увидел тебя в дождливый октябрьский вечер понедельника. Ты была одна и пыталась быстро пересечь Юнион-стрит по диагонали, у перехода рядом с «Маркс и Спенсер». Ты летела прямо навстречу мне.

По крайней мере, так я вспоминаю, оглядываясь назад. На самом деле ты бежала туда, где могла укрыться от ливня, и к горячему кофе.

На твоем плече висела огромная и доверху заполненная холщовая сумка черного цвета, а твои руки прижимали к груди стопку книг, пытаясь, хоть и безуспешно, спрятать их под полой полураспахнутого синего пальто.

Ты в нем напомнила мне медвежонка Паддингтона, и мне почудилось, что если бы мне представилась возможность, то я точно обнаружил бы коричневую багажную бирку, свисающую с одной из деревянных застежек. В которой было бы сказано позаботиться о тебе. По крайней мере, я на это надеялся.

Я наблюдал, как за стеклянными дверями ты забегаешь под навес кафе, в котором я работал. Оно называлось «Неро». А я был кудрявым бариста, единственным выдающимся человеком внутри, продемонстрировавшим свои навыки приготовления кофе тучному пожилому мужчине – единственному за последний час посетителю, который едва что-то проворчал в знак благодарности и теперь дремал в углу с давно остывшим капучино.

Было семь часов, и я в одиночку дорабатывал смену в одном из тех немногих кафе, где в это время суток еще подавали кофе. Всегда с улыбкой, конечно, даже если реальность была такова, что в мое кафе захаживали только погреться и только одинокие люди. Те, кто ищет чего угодно, кроме тишины своих четырех стен.

Я знал это потому, что был одним из них.

Я прислонил швабру, которой мыл пол, к ближайшей колонне, когда ты уперлась спиной в тяжелую стеклянную дверь, и книги в твоих руках едва не выпали, когда ты повернулась, прокладывая себе путь к теплу и капая водой на кафель. Само собой, я уже доблестно спешил тебе на помощь, пусть и в зеленом, заляпанном кофе фартуке, который, насколько я понимаю, выглядел не столь романтично, как сияющие доспехи.

Я улыбнулся:

– Позволь мне взять их.

Ты тоже улыбнулась и поблагодарила меня. Твои длинные светлые волосы были забраны в пучок, и дождь, попавший на челку, стекал тебе в глаза и по веснушчатому носу. На твоей щеке появилась ямочка.

Препрелестнейшая. Определенно, самая прелестная из всех, какие я видел.

Я опустил глаза на книгу, которая лежала на самом верху стопки в моих руках.

– Ты студентка?

– Да, или по крайней мере пытаюсь ей быть.

– Эй, все мы пытаемся быть кем-то.

И ты улыбнулась опять, твои голубые глаза заблестели. Я прилагал все усилия, чтобы не следить за капелькой дождя, скользящей по твоей груди и исчезающей в топе. Я старался быть джентльменом, но ты, должно быть, заметила и потому посмотрела вниз, после чего поймала каплю большим пальцем, и наши взгляды встретились. Наши щеки порозовели.

Ты первая отвела взгляд и посмотрела на стойку.

– У меня дома немного шумно, а библиотека закрывается рано, так что я решила, что смогу заглянуть сюда. Вы закрываетесь в восемь, да?

Я кивнул и повел тебя к столику на двоих у окна, выходящего на Юнион-стрит, достаточно далеко, чтобы тот мужчина мог спокойно продолжать спать. Поэтому, а еще потому, что уже соображал, как бы сделать так, чтобы нас не прервали.

Я не мог объяснить этого порыва тогда, не смогу и теперь. Назови это чем-то особенным, мгновенной связью, возникшей между нами. Безумным чувством, которое я испытал еще до того, как ты переступила порог. Как вся та ерунда, о которой женщины читают в книгах и которую им навязывают в фильмах. С тобой, в тот момент, я был готов поверить во все это.

Я приготовил тебе латте. На обезжиренном молоке, очень горячий и за счет заведения. Самое меньшее, что я мог сделать в благодарность за то, что ты пообещала быть единственным клиентом, который не уснет и составит мне компанию, пока ты его пьешь. Ты посмеялась над моей шуткой, и мне стало хорошо. Ты посчитала меня забавным. Я топтался у твоего столика, забыв про швабру.

– Итак, Кейси, ты тоже студент?

Чтобы ответить, мне потребовалось несколько секунд; я был удивлен, что ты знаешь мое имя, и все еще привыкал к его звучанию. Потом я вспомнил, что должен откликнуться. И что оно написано на бейдже, приколотому к левой половине моей груди. Ты подумала, что я такой же студент, как и ты. Что я подрабатываю здесь, чтобы сводить концы с концами. В моей голове сразу же возник вопрос, захочешь ли ты все еще разговаривать со мной, когда поймешь, что эта работа – все, что у меня есть. Я был во всей красе своей бесперспективной жизни.

– Нет, я работаю здесь полный рабочий день. – Я оглядел заведение с таким видом, будто сам добился всего этого, игнорируя спящего в углу парня, который явно не оценил моего успеха. – Я помешан на кофе во всем его великолепии, как с кофеином, так и без. И я вижу свою миссию в том, чтобы донести его до масс. – Я вытянулся по стойке смирно и отдал честь. – Капитан Бариста.

Но ты снова рассмеялась:

– Похвально.

Я пожал плечами:

– А что ты изучаешь?

– Сестринское дело. Я на последнем курсе.

Ты была и доброй, и умной.

– Впечатляет. Вдвоем мы принесем жителям Абердина медицинскую помощь и кофеин.

Ты склонила голову набок, быть может заинтригованная мной или думая, как это вообще возможно – быть таким неудачником, но все же ты улыбнулась.

– Подумай, какой командой мы могли бы стать.

На мгновение – всего лишь на одно мгновение – я допустил мысль, что, может быть, ты тоже находила меня симпатичным.

Я сунул руки в глубокий карман фартука, подыскивая, что бы еще сказать, не желая, чтобы наш разговор заканчивался.

– Похоже, ты не местная.

Ты покачала головой:

– Из Инвернесса. Я здесь учусь. Мне тут нравится, думаю, я останусь и после окончания учебы. Если найду работу.

– Уверен, Королевская больница Абердина будет рада тебя принять. – Я-то уж точно был бы. – А твои родители не расстроятся, если ты не вернешься домой?

Ты поерзала на стуле.

– Папа умер, когда я была еще совсем маленькой. А мама вышла замуж во второй раз, и у нее появилось еще двое детей. Мы с ней почти не общаемся.

Ты сказала это так, что обсуждать, будут ли по тебе скучать там, больше не требовалось. А потом провела указательным пальцем по кромке кружки с латте, будто бы стирая воспоминания.

Мы оба пережили потерю родителя, и у моего отца тоже была новая семья – тюрьма. Конечно, я не стал тебе этого рассказывать.

Осознавать, что ты не местная и вряд ли слышала о моей печальной истории, было приятно. Мое имя было официально изменено. Уэсли Харрис – Сын Мясника Харрис – был давно мертв, и вместо него появился Кейси Картер. Только что вышедший из-под опеки, поскольку мне исполнилось восемнадцать, и унаследовавший все доходы от продажи дома и мясной лавки моих родителей, а также выплаты по их страховым полисам. Это обеспечило мне комфортную жизнь. Отсутствие необходимости работать здесь. Но тебе не нужно было знать ничего из этого, да я и не хотел, чтобы ты узнала.

Я рассказал тебе только о приюте и что оба моих родителя умерли. Не то чтобы я хотел, чтобы ты меня жалела. Скорее я хотел, чтобы ты посчитала меня сильным. Увидела, что я могу выжить и добиться успеха в жизни, даже столкнувшись с трудностями. Что я – нечто большее, чем кофе и взбитое молоко.

– Значит, ты никогда не знал своих родителей?

Я медленно покачал головой и закусил изнанку щеки.

– Как печально.

И вот я стоял там, словно нелюбимый и закинутый в дальний угол плюшевый медвежонок. Ласковый малыш, жаждущий заботы. И да, это действительно было грустно и не являлось полной ложью.

Я верил, что знаю свою мать, но никогда и не думал, что она может трахаться с нашим соседом. Я верил, что знаю своего отца, но мне и в голову не могло прийти, что он способен на убийство. Я не разговаривал с ним с того дня, как обнаружил свою мать подвешенной на том крюке, и, конечно же, я больше ни разу не разговаривал с матерью. Кейси Картер в самом деле был сиротой.

Да и ты тоже. Совсем одна здесь, в Абердине. Мне хотелось приютить тебя. Сделать тебя своей.

Может быть, ты почувствовала, что я могу быть тебе как-то полезен, потому что указала на пустой стул рядом с собой.

– Тебе можно сидеть с посетителями? – Печаль в твоих глазах сменилась игривостью.

И тогда настала моя очередь рассмеяться. В моей голове стало так легко.

– Здесь нет никого, кто бы мог запретить мне. Хотя, прежде чем сделать это, я хотел бы знать, с кем сажусь. Ну знаешь, никогда не разговаривай с незнакомцами и все такое.

Ты улыбнулась и указала на свою грудь, туда, где висел бы твой бейдж, если бы он у тебя был.

– Бет.

Тебе очень подходило твое имя. Я сел и провел указательным пальцем по корешкам книг, сложенных стопкой на столе между нами.

– Я не хотел бы отрывать тебя от учебы, Бет.

Мне правда было приятно произносить твое имя.

Ты отхлебнула кофе и снова улыбнулась той самой улыбкой, от которой на твоих щеках появились ямочки.

– Нельзя же только работать и ни минуты не отдыхать.

Ты флиртовала со мной. И я был только за.

– А ты довольно напористый.

Мои глаза широко раскрылись.

– Кто, я?

Ты и представить себе не могла, насколько напористым я могу быть.

– У меня такое чувство, будто твои темно-карие глаза заглядывают мне в душу.

Но ты смотрела на меня так же пристально.

– Мне нравится смотреть на тебя.

И снова эта ямочка.

– Я вижу.

Я не отрывал от тебя взгляда.

Мы болтали часы напролет. Время закрытия кафе давно миновало и прошло еще несколько часов, прежде чем проснулся тот единственный посетитель. Мы проводили его к выходу, закрыли за ним дверь, но лампочка над нашим столом так и осталась гореть, и мы продолжили сидеть под ней, склонившись над дымящимися кружками. Мне было интересно, как мы выглядим для прохожих, возвращающихся домой пешком или в почти пустых автобусах, когда они с грохотом проезжали мимо. Мне не хотелось гасить свет, и я был благодарен, что мне доверяли и позволяли закрывать кафе по будням самому.

Я прислушивался, впитывал в себя обстановку. Между нами начиналось нечто такое, что нельзя описать словами, что-то, что выходило далеко за рамки совместного употребления кофе. Ты была первым человеком, с которым я почувствовал себя живым.

И ты видела меня настоящего. Не того мальчика, которого все знали по газетам. Ты не отводила взгляд и не избегала зрительного контакта со мной, как делали это другие в моем детстве. До того, как я переосмыслил себя. Ты не искала повода отвлечься или сбежать.

Это воспоминание в своей голове я прокручивал потом раз за разом. Оно стало паузой во времени, к которой я до сих пор возвращаюсь.

Я не хотел, чтобы тот вечер заканчивался, но знал, что это неизбежно. И ты тоже, потому что протянула руку, отодвинула книги в сторону и положила свою ладонь на мою. Соединяя нас через стол.

От твоей руки исходило тепло, которое сразу же распространилось по всему моему телу.

– Мне было приятно поболтать с тобой, Кейси. Но я устала. Завтра будет длинная лекция, так что я, пожалуй, пойду.

Я выглянул в окно, в черную ночь за стеклом.

– Уже поздно. Давай я вызову тебе такси?

– Нет, все в порядке. Я живу недалеко отсюда. Я пройдусь пешком.

Ты отняла свою руку от моей, и мы встали. Я помог тебе собрать книги, действуя так медленно, как только мог. Мне очень хотелось попросить твой номер телефона, но я сомневался, нормально ли было то, что, по моему мнению, только что произошло между нами. Я никогда не испытывал ничего подобного. В твоем мире, наверное, это был просто разговор, случившийся под гнетом обстоятельств, потому что никого другого рядом не оказалось.

И пока мы шли к двери, мне хотелось верить, что это не так. Я ждал, очень ждал, что ты попросишь мой номер телефона сама. Вряд ли это случилось бы. Я даже не знал твоей фамилии.

Потом мы одновременно взялись за дверную ручку, и наши руки снова соприкоснулись. Ты посмотрела на меня снизу вверх; твоя светлая челка уже высохла и стала немного волнистой. Твой голос дрогнул, когда ты спросила меня:

– Так ты собираешься попросить мой номер или нет?

Мое сердце забилось, и я улыбнулся:

– Я уж думал, ты не спросишь.

И вот мы стояли и улыбались уже оба. Моя рука лежала поверх твоей на той дверной ручке, и я необъяснимым образом знал, что уже никогда не захочу отпустить ее.