Я дышу в сложенные рупором ладони, пытаясь согреть их с тех самых пор, как вернулся домой, и у меня все еще пахнет сигаретами изо рта даже после того, как я трижды почистил зубы. Я не затягивался, просто совал сигарету в рот и вытаскивал ее так быстро, как только мог, но я все равно чувствую эту вонь. Курение для меня лишь средство для достижения цели, причем хорошо отработанное, чтобы меня не согнуло в приступе кашля.

Свет трех мониторов передо мной окрашивает кожу моих рук в голубоватый оттенок, и теперь она выглядит такой же холодной, какой и ощущается. Один из этих экранов демонстрирует Льюиса на его кровати. Он лежит на спине в одних трусах-боксерах, и его лицо озарено светом треснувшей лампы на тумбочке и моим обещанием, данным ему.

Его руки сцеплены за головой, широко раскрытые голубые глаза устремлены в потолок. Что бы там ни было – а вероятно, ничего, кроме трещин и паутины, там и нет, – он этого не видит. В это мгновение его разум работает на пределе своих возможностей; он размышляет о том, к чему и куда может завести его завтрашний день. В его позе нет и следа прежней ярости, которая охватила его на улице, а девушка, с которой он пытался сблизиться, уже забыта.

Я пообещал ему дружбу, человеческое общение – начиная с завтрашнего дня.

В моей комнате царит полная тишина, если не считать непрерывного тиканья часов на стене; она погружена в темноту, нарушаемую лишь мерцанием моих экранов и лампой Льюиса. Этим болезненным сиянием. Скорее всего, в его голове сейчас тоже царит что-то подобное; тиканье часов заставляет меня задуматься о механизме работы этого разума, и я бесконечно благодарю судьбу за то, что не могу лично видеть, что движет им, что мне не приходится быть свидетелем образов, что мелькают перед его сосредоточенными глазами.

Я сижу рядом с ним сорок пять минут, мы оба почти не двигаемся, и эта тишина клубится по обе стороны камеры. С аудиопотоком все в порядке. Просто мы оба погружены в мысли о завтрашнем дне. Его подпитывает волнение, меня – моя цель. Я мог бы сделать все намного быстрее – исключить подготовку к тому, что должно произойти, но я хочу, чтобы он думал, будто ему есть чего ждать. Хочу, чтобы он почувствовал, хотя бы на один-единственный, короткий миг, то, чего так долго жаждал.

Откормить гуся перед праздником, если вам так больше нравится. Эта сокрушительная потеря больно ударит по нему. Не так сильно, как по мне, конечно, но достаточно ощутимо, чтобы он понял и наконец задумался о том, что сделал. Понял, что отобрал. И почему теперь он обязан заплатить.

Льюис садится и свешивает свои тощие бледные ноги с кровати – его легкие требуют последнюю дозу никотина в конце дня. Его торчащие ребра можно пересчитать, глядя даже на его обнаженную спину; он практически не шевелится, пока наслаждается каждым вдохом и выдохом. Потом он давит окурок в переполненной пепельнице на прикроватном столике и протягивает руку, чтобы выключить лампу. Он не желает матери спокойной ночи, лишь шуршит тонким пуховым одеялом, когда устраивается под ним.

И я представляю, как он улыбается. Но скоро это изменится.