Если бы Николай Синицын (он же Николя, фарцовщик и темный делец) был еще жив, то он наверняка смог бы гордиться своим сыном Никитой. Может быть, даже по-отечески благословил бы его на подвиги ратные: молодец, мол, сынок, давно тут порядок навести пора! Крепка в тебе кровь синицынская – не пропадешь с ней!

Но к началу девяностых самого Николя уже давно не было в живых. Он умер в тюрьме и похоронен был за государственный счет. Все имущество, которое он успел скопить за годы спекуляции, отошло государству. Долгое время на его могилку с обыкновенным деревянным крестом и невзрачной именной табличкой не приходил никто.

Крест обрастал снежной шапкой зимой, чернел от времени и осенних проливных дождей. По весне отсыревшая земля на могилке покрывалась низенькой травкой, которая желтела к середине сентября. Так шел за годом год.

В 1993 году на кладбище появилась необычная процессия. Три черных тонированных автомобиля медленно ехали колонной. Завершала процессию серенькая девятка, забрызганная грязью до самого лобового стекла.

Автомобили остановились, как по команде. Из первой машины выбрался мужчина плотного телосложения, одетый во все черное. Бритый квадратный череп его был испещрен многочисленными складками, на бычьей шее сверкала толстая золотая цепь, больше годившаяся для охранной собаки. Сняв темные очки, браток оглядел кладбище и медленно зашагал к одной из могил. Из остальных машин, как по команде, тоже стали выбираться мужчины – все сплошь крепкие, мускулистые, кряжистые. Один из них, покрутив на пальце брелок от автомобиля, кивнул стоящему поодаль парнишке из «девятки». Тот сразу же побежал к своей машине и стал выгружать из нее венки и цветы.

Спустя пару минут серенькая могила Николя утопала в живых красных розах. Братки, почтительно склонив бритые головы, стояли вокруг, отдавая дань чести великому человеку – отцу своего главаря, Никиты Щербакова.

– Жаль, отец, не дожил ты до моего богатства, – Никита положил тяжелую ладонь на покосившийся крест, словно на отцовское плечо. – Ну, ничего. Вернусь живым из перестрелки – памятник из белого мрамора велю тебе поставить. Чтобы издалека видно было! Чтобы знали и уважали Николая Синицына!

Он развернулся и зашагал к машине, ни разу больше не оглянувшись.

– По машинам, – последовал короткий приказ. Кавалькада двинулась в обратном направлении и вскоре скрылась за поворотом, оставив обалдевшего от увиденного смотрителя таращить глаза ей вслед.

Да, в девяностые годы Никита Щербаков был неслыханно, просто сказочно богат. Но творил он на земле такие дела, от которых его отчим, Георгий Щербаков, давно сгорел бы со стыда. Если бы был, конечно, жив.

Никита Щербаков – он же Никита Афганец, «поднялся» благодаря двум факторам: недюжинной физической силе и дикому, всепоглощающему желанию разбогатеть. Конечно, свою роль в этом сыграли и афганская, в которой он оттрубил «от звонка до звонка», и, возможно, родительские гены. Но эти два фактора были главными.

Ему повезло. Афганская не сломила его, как многих других бойцов – лишь закалила и придала злости. Те ребята, отмывавшие вместе с ним гусеницы танков от человеческой крови, уже никогда не стали бы прежними. Впрочем, и сам Никита вернулся оттуда другим человеком.

Конечно, главарем он стал не сразу. Начинал с самых низов, так называемых шестерок. Вместе с другими пацанами участвовал в массовых побоищах, не гнушался рэкетом, старался своевременно вносить «взнос». Его преданность и желание выслужиться отметили, и – перевели в бригадиры. Теперь уже он контролировал младших членов банды и самостоятельно находил источник заработка – в этом ему не было равных. Себе он оставлял причитавшиеся 5 процентов «заработанного», остальное же отправлял выше.

Нападения на дальнобойщиков пришлось прекратить почти сразу. Зато крышевать бизнесменов Никите и его банде понравилось больше, и вскоре они уже контролировали весь Центральный рынок и местный автосервис. Деньги потекли рекой. Скоро Афганец уже даже не платил ежемесячных «взносов».

Роскошные машины, казино, золотые украшения, красивые женщины – Никита не отказывал теперь себе ни в чем, будто отыгрывался за долгие годы беспросветной бедности. Впрочем, человеком он был дальновидным и нежадным – к примеру, финансировал местный молодежный спортивный клуб.

Не забывал он и о матери. Деньги, которые всегда приходили к Лизавете через ее мужчин, на сей раз пришли через сына, и исполнили ее мечту о настоящем богатстве. Каждый месяц Никита привозил матери туго свернутые пачки денег и пакеты, набитые невиданными продуктами: черной икрой, слабосоленой рыбой, свежей малиной и клубникой в пластиковых коробках, заграничными йогуртами и конфетами.

Часть денег Лизка прятала – банкам она не доверяла. С помощью сына купила себе загородный дом и завела огромную собаку-бульдога. В шкафу ее теперь поселились норковые и песцовые шубы, и она подолгу простаивала перед зеркалами, примеряя то одну, то другую. С таким же усердием и рвением, с каким наряжалась, Лизавета кинулась лечить дочь – возила ее по известным врачам, но Оля по-прежнему молчала.

Иногда Лизавета просыпалась в своем огромном доме от звенящей тишины. Тишина эта была пугающей – она слышала шорохи и скрипы в абсолютно новом доме. Ей казалось, что за ней следят. Полноценно выспаться тоже не получалось – во сне к ней приходили Алия, Котька, реже – Юра или Георгий.

Подруг она не имела, чтение не увлекало ее надолго. Телевизор же она не включала совсем – боялась услышать плохие новости о сыне. Времена стояли неспокойные. Никита в последний раз приезжал к ней в начале осени. Завез, как всегда, большие сумки с продуктами, деньги.

– Ма, ты это, не волнуйся за меня, если пропаду на пару месяцев, – сказал он Лизавете, усадив ее перед собой. – Дело тут намечается серьезное, потом надо будет отсидеться. Ты на всякий случай документы на дом с собой носи, ладно? Вот тебе деньги на первое время, а эту игрушечку, – он положил на стол маленький револьвер, – эту игрушечку под подушку клади, когда спать ложишься.

– А ты где будешь? – обмерла Лизавета.

– Молодец, мать, – одобрил Никита. – Знал, что кудахтать как курица не будешь. Ты, главное, не бойся ничего, ладно? Собакам свой страх показывать нельзя. Не прощаюсь. – И с этими словами он ушел, так и не ответив матери на ее вопрос.

С тех пор Лизавета потеряла покой: вздрагивала от каждого шороха и скрипа, вертелась в постели до утра, прислушиваясь к звукам за окнами. «Игрушечка» лежала под подушкой, и время от времени Лизавета трогала ее рукой, чтобы почувствовать себя в безопасности.

Если бы Лизавету спросили сейчас, достигла ли она всего задуманного, она бы ответила утвердительно. И, возможно, удивленно добавила бы: «Вот только счастья мне это не принесло».