Замуж Танзилю брать не торопился никто – к великому огорчению родителей. Некрасивая, с крупными чертами лица девушка не привлекала внимания молодых людей. А ее грубый голос и манера ходить как мужчина, широко расставив ноги, служили предметом всеобщих шуток в деревне.

– Вон Салиха сынок пошел! – смеялись соседи, завидев в окно Танзилю. – Хоть бы юбку надела – со спины ни за что от мужчины не отличишь.

С самого детства слышала Танзиля историю своего рождения. И с самого раннего детства не покидало ее ощущение, что она своим появлением здорово всех подвела.

– У меня же живот огурцом выступал – ну, все и думали, что мальчик родится! – рассказывала мать в тысячный раз, совершенно не желая замечать, как мрачнеет при этих словах лицо старшей дочери. – Салих уж так радовался! Коня вырезал из дерева и все приговаривал: «Тимерханом назову! На коне скакать научу!»

Окончания истории Танзиля предпочитала не дожидаться. Было больно слышать о том, что появление на свет крошечной девочки довело отца до слез разочарования. Танзиля придумала свою версию концовки и рассказывала ее себе шепотом перед сном:

– И, когда папа узнал, что родилась девочка, он от счастья прыгал до потолка…

Много попыток делала Танзиля, чтобы привлечь внимание отца. Бессознательно копируя поведение своих друзей-мальчишек, она росла настоящим сорванцом.

Вместе с ребятами совершала ночные набеги на яблоневые сады, бесстрашно перелезая вместе со всеми через высокие заборы. К восьми годам неплохо сидела в седле и умела сама управиться со стадом в дни, когда выпадала очередь их семьи выходить на пастбище. А компании девчонок, варивших суп из песка для своих кукол, ее абсолютно не привлекали.

– Вот еще, возиться с девчонками, – презрительно говорила она. – С ними скучно.

«Скучно» ей было и носить платья, и заплетать косы. Не выносившая беспорядка в волосах мать решилась коротко подстричь ей волосы. И этим окончательно утвердила сельчан во мнении: Танзиле следовало бы родиться в мужском теле.

Неизвестно, смирился ли Салих с тем, что у него никогда не будет наследника. С годами он делался мягче, чувствительнее, как и все мужчины, окруженные женским обществом. И если к первенцу своему он выказывал в свое время редкое равнодушие, то появление в семье третьей, последней дочери вызвало в нем столько восторга и восхищения, которого он сам от себя не ожидал.

Тоненькая, изящная, с очаровательными круглыми щечками и длинными густыми ресницами, Сания в детстве была похожа на аккуратную немецкую куколку. Вся нерастраченная любовь и нежность отца-старика (Салиху шел шестой десяток) вылилась ушатом на голову младшей.

И пробудила кучу демонов в душе старшей, Танзили.

Ее ревность порой доходила до исступления. Видя, как Салих кормит Санию, усадив к себе на колени и нежно воркуя над ней, словно влюбленный голубок, Танзиля не нашла ничего лучше, чем… заболеть.

Случилось это в сентябре – в ту самую пору, когда Салих обычно ездил с женой в город за покупками. Дорога занимала два дня с ночевкой в открытом поле, и Салих старался выехать засветло. Но из-за болезни Танзили вынужден был ехать один.

– Вечно от тебя одни проблемы! – кинул он дочери. – Заболела в самый неподходящий момент. Теперь без помощника мне ехать…

Сквозь горячечный бред и лихорадку Танзиля припомнила, как весной прошлого года отец бегал по деревне и выпрашивал у соседей квашеную капусту – идущей после болезни на поправку Сании хотелось кисленького. И не чувствовал ни малейшего неудобства. Добрых чувств у Танзили к сестре это воспоминание, разумеется, не прибавило.

Самым любимым занятием Танзили стало уличение младшей в каком-нибудь безобидном пороке.

– Мам, а Сания из буфета чернослив ворует! – мигом ябедничала она матери, когда видела, что сестра открывает дверцу шкафа.

– Папа, Сания свои новенькие калоши потеряла, которые вы ей в прошлом месяце купили! – сдавала она Санию, хотя та слезно просила ничего не рассказывать родителям. Но родители, как ни странно, не торопились наказывать младшую.

– А я видела, что Сания сливы ворует! – пропела Танзиля как-то за завтраком, – в саду у бабушки Гульсум.

Сания приоткрыла в изумлении хорошенький ротик. Весь вчерашний день Танзиля уговаривала сестер забраться в сад к Гульсум – у самого забора там росли сливы и мелкие груши – невиданное лакомство для деревенских ребятишек.

– Сания, это правда? – поднял глаза на младшую дочь отец. Она, не выдержав его строгого взгляда, кивнула, опустив голову.

– Ты же сама меня научила! – плакала она, стоя в углу, – отец сильно отругал свою любимицу и поставил в угол. На диване, придав лицу скорбное выражение, сидела Танзиля. И сердце ее впервые в жизни пело от радости.

Стыдить Санию за проступки и докладывать о них родителям стало ее любимым занятием. Неудивительно, что вскоре Сания совсем перестала делиться с Танзилей секретами. Для этого у нее была Зухра – средняя сестра.

Когда Сания уехала учиться в город, Танзиле шел двадцать пятый год. Она работала библиотекарем при сельском клубе, а по вечерам бегала туда же на танцы. В один из темных ненастных вечеров ее вызвался проводить сосед из дома напротив.

Анвар.

– Хорошая ты девушка, – сказал он ей на прощание, – только одна по вечерам не ходи. Хочешь, я тебя каждый день провожать буду? Нам же по пути.

Анвар сдержал свое обещание. Каждый день он доставлял Танзилю до самого крыльца и, попрощавшись, уходил. Казалось, он совсем не замечал, какими глазами смотрит на него эта невзрачная девушка.

Чувства его к ней были небогаты: дружеский интерес – и не более. Но ей и этого было достаточно. С детства неизбалованная мужским вниманием Танзиля считала его приветливое отношение романтическим ухаживанием. И очень удивилась, когда он внезапно переключил свое внимание на ее младшую сестру.

В тот год Сания, отучившись в городе, приехала в родной колхоз работать. Это был расцвет ее юной красоты – такой ее еще не видели никогда. Очарованный красотой девушки, Анвар на вечере не отходил от Сании ни на шаг и провожать пошел ее, позабыв о Танзиле напрочь.

Впрочем, она с достоинством несла свою скорбь в себе, не выдавая своих чувств. Ночами она плакала в подушку, а утром исходила от зависти, когда, проснувшись первой, видела в окне со стороны кровати Сании букетик полевых цветов или пучок душистой земляники. Не испытывая угрызений совести, Танзиля выбрасывала букет и съедала землянику. Но от всепоглощающей ревности ее это не спасало.

Когда беременность Сании стала известна родителям, Танзиля не находила себе места от волнения.

– Как ты могла это сделать! Такой позор нашим родителям, да ты подумала, что о нас теперь люди скажут? – кричала она съежившейся на кровати Сании. – Ты подумай, ведь все станут говорить, что это дочки старика Салиха, у которого младшая дочка в подоле принесла!

– Мы поженимся, и не будет никакого позора!

– Поженитесь?! – задохнулась от гнева Танзиля. – Так сначала надо было жениться, а потом и… Чем ты только думала? Бедный отец, за что ему такое горе на старости лет?

– Мы поженимся уже скоро! – твердила свое Сания. И в голове у сестры родился план.

– А ты в этом уверена? – с беспокойством спросила она. – Ведь мужчины обычно обещают, а потом пользуются и… Ты уверена, что вы поженитесь?

– Конечно, он обещал!

– Ха, обещал! Мало ли что пообещаешь, чтобы… Слушай, а я сейчас пойду и поговорю с ним. Разузнаю, что да как вообще. Жди меня тут! – И, накинув на плечи шаль, Танзиля вышла из дома.

Куда ходила она, осталось загадкой. Вернувшись, она долго и печально смотрела на перепуганную Санию и наконец, притворно вздыхая, сказала:

– Он, как я поняла, не очень горит желанием жениться. Учиться, говорит, еще нужно, да и в мире неспокойно – вот-вот враги нападут… Но, сказал, если уж деваться некуда, что поделаешь? Надо же позор скрыть…

– Так и сказал?! – подскочила на месте Сания.

– Так и сказал, – подтвердила Танзиля, наслаждаясь произведенным эффектом. У Сании задрожали губы от обиды. Она села в уголок, отвернувшись ото всех, и до конца дня ни с кем не разговаривала и никому не отвечала.

Уже потом, когда выяснялись причины несчастного случая, кто-то говорил об изменениях в ее поведении.

– Неузнаваемой стала такая веселая девушка. Разговаривать перестала, все время плакала. Видать, какие-то изменения в мозге произошли серьезные, – высказался врач, осматривавший Санию. – Можем, конечно, в город отвезти для…

– Нет, не стоит, – быстро отказался Салих. За последние дни он постарел словно на сто лет. – Видно, на роду у нее так написано было.

– Крепитесь. Вам еще двух дочерей замуж выдавать, – сказал на прощание врач.

Неизвестно, о чем разговаривали до поздней ночи в горнице рядом с лежащей Санией двое мужчин, двое отцов семейств, всю жизнь живущих напротив друг друга, – Салих и Нури. Но только на сороковой день прощания с Санией деревня охнула от неожиданной новости – Анвар женится на Танзиле.

– Что-то тут нечисто, – говорили одни – Анвар за Санией ухлестывал – и тут вдруг – нате вам! – женится на Танзиле.

– Сын Салиха не так-то прост, как кажется! – говорили другие. – Надо бы узнать, что там случилось, расспросить самого Салиха или Анвара.

Но расспросить Анвара им было не суждено. На следующий после свадьбы день Анвар с Танзилей навсегда уехали из родной деревни. С собой они везли воспоминания, которые будут сопровождать их всю жизнь, до самого конца. А семейное счастье и любовь никогда уже не войдут в их дом, наспех купленный стариком Салихом.

– Это ты! Я знаю, это ты виновата во всем! – в бешенстве кричал Анвар, когда вернулся после собрания к себе домой. – Как же я сразу не понял! Ведь ты всегда стыдила ее, даже за невинный поцелуй! Ты всегда завидовала ей! Ты ненавидела ее! Ты, ты…!!! – Анвар тряс указательным пальцем перед лицом Танзили. Она никогда не видела его в таком бешенстве. – Сегодня, после твоих обличительных слов, я вдруг понял все. Все вдруг встало на свои места!

Танзиля застыла посреди комнаты столбом. Образ из сновидения словно ожил перед ней, восстав из праха, и она испуганно глядела на мужа.

– Не понимаю, о чем ты! – наконец дрожащим голосом вымолвила она. – То, что я узнала правду об этой Алие, еще не…

– Ты всегда вынюхивала, всегда стравливала других! Копалась в грязном белье, высматривала, где что у других не так. Все искала у людей постыдные тайны, пороки, недостатки, грязь! А знаешь почему? Да потому что их полно в твоей собственной жизни! И не говори мне, будто ты не причастна к ее смерти! Это ты, ты!

– Я ни при чем! Она сама приняла такое решение! – выкрикнула Танзиля. – Я лишь хотела, чтобы она поняла, как плохо она поступила!

– Стыдила ее, да? Праведница наша! Правильно, что же тебе еще оставалось делать? Ты же спала и видела, чтобы кто-нибудь тебя до дома проводил! А она… она это все, что у меня было хорошего в моей жизни! – Анвар опустился на табурет, обхватил голову руками и заплакал.

Танзиля смотрела на него издали, не решаясь подойти. Формально принадлежащий ей, он будто отдалился на миллион километров. И она внезапно поняла – она никогда не сможет конкурировать с умершей. И никогда не займет места в его сердце – оно занято другой навсегда.

– Уходи, Анвар, – спокойно сказала она, отворачиваясь к окну. – Куда хочешь. Я больше тебе не жена. Я устала от твоего равнодушия и глухой ненависти. Хватит. Уходи.