Работа в колхозе начиналась рано, в половине шестого утра. Алия поднималась до свету, растапливала остывшую за ночь печь, пекла хлеб.

Нарезав горячий ноздреватый хлеб на щедрые ломти и налив в большую кружку молока, она наспех целовала спящего сына.

Проснется он, один в пустом доме, – найдет на столе завтрак и будет знать: мама о нем позаботилась. Через нехитрую эту, но сытную еду будет ощущать ее незримое присутствие и любовь.

До самого вечера Роберт был предоставлен сам себе. Но мальчик не роптал: весь день он проводил с деревенскими ребятишками на улице. Забегал в дом лишь тогда, когда от голода начинал урчать живот. Подкрепившись, снова бежал на улицу.

Алия же, закутав дочку и привязав к себе покрепче теплым платком, шла на работу. Весеннее утро со всей его свежестью обновленной листвы и щедро разлитым в воздухе запахом цветущих деревьев обволакивало ее со всех сторон. Над рекой через завесу молочного тумана проглядывало нежно-розовое, как лепесток яблони, солнце. Воробьи разливались веселой трелью, приветствуя новый день. Но на сердце у Алии было тяжко.

Великая Отечественная закончилась каких-то двадцать лет назад, но отголоски тех событий все еще продолжали звучать в судьбах людей. Много, слишком много было тех, кто не вернулся в родную деревню. Еще больше было тех, кто не дождался сына, брата, мужа, отца.

Мужских рук в колхозе не хватало. Да и сама деревенька находилась в плачевном положении. Не было ни школы, ни детского сада, ни даже самого завалящего клуба. Молодые разъезжались по городам и весям и не спешили возвращаться в родные места. Выходит, прав был Абдулхак, когда предвещал скорую кончину маленьких деревень?

– Здравствуйте, – приветствовала Алия пастухов, готовящихся к рабочему дню. Те, дымя папиросами, приветливо кивали. В отличие от женской половины деревни, мужская была настроена к приезжим вполне доброжелательно. Может быть, хрупкая фигурка эта, обмотанная платком, с неизменной улыбкой на лице вызывала у них уважение и симпатию?

– Как бы ни гнул тебя ветер – не поддавайся, спину ровно держи, и ни один шайтан тебя не сломит, – поговаривала Хаят маленькой Алие. И как же пригодились ей наставления мудрой женщины сейчас, когда жизненный ветер гнул тонкую былинку к земле!

Работа была физически тяжелой. Приняв молодняк от ночного скотника, Алия убирала навоз и чистила кормушки. К ее радости, Светочка лишь тихо покряхтывала за пазухой и не мешала матери работать.

– Станешь постарше – покажу тебе теляток, – разговаривала Алия вполголоса с дочкой. Шестимесячные телятки, находившиеся под ее опекой, были совершенно очаровательными созданиями. Смотреть, как эти тонконогие малыши доверчиво толкаются ей в ладони и жадно пьют воду из ведер, было для нее чистой радостью.

– Разбалуешь их совсем, ручными будут, – услышала она как-то за спиной грубый голос. Вздрогнув, виновато обернулась. За спиной стоял учетчик Нур.

Историю этого человека Алия слышала еще от Хаят. 27 июня 1941 года сделало бы его самым счастливым человеком на земле – в этот день должна была состояться его свадьба с любимой девушкой. Но 22 июня случилась война.

Невеста обещала ждать. Они обменивались самыми нежными письмами – до зимы 1944 года. Потом поток писем оборвался.

Завидев почтальона, Эльза каждый день выбегала из дома в надежде получить весточку от жениха. Но вестей не было – ни плохих, ни хороших. А родители Нура, уже вконец потерявшие надежду увидеть сына живым, советовали отчаявшейся девушке «забыть». Но с гневом принимала она подобные предложения. И продолжала ждать.

В мае сорок пятого, когда поезда с победителями возвращались на родину, Эльза не сидела сложа рук. Она писала письма в военные госпитали, разыскивая жениха. Но он вдруг объявился сам.

Никогда не забудет Эльза того памятного дня, когда его высадили из машины и объединенными усилиями посадили на подобие самоката – доски с колесами. Сдерживая рвущийся наружу крик, Эльза поняла: он остался инвалидом.

Но самое страшное было не это. А то, что он, ее любимый, одарив ее холодным бесчувственным взглядом из-под бровей, оттолкнулся вдруг от земли сильными руками и… покатил прочь, не оборачиваясь.

– Нур, куда ты, остановись! – Она помчалась за ним и догнала у самого его дома, где на крыльце сидела его седовласая мама.

– Посмеяться пришла? Или пожалеть? – закричал он ей, глядя с такой ненавистью, что она отшатнулась – никогда прежде не видела она у него такого взгляда. – Мне не надо, чтобы жалели меня. Уходи! Прочь отсюда!

– Нет, Нур, нет, не уйду! Я тебя ждала, будем жить с тобой, – плакала Эльза, бросаясь на колени, чтобы обнять его, но Ильнур качал головой и не подпускал к себе близко, словно обезумевший раненый зверь.

– Уходи, – коротко отрезал он. – Выходи за другого замуж. За целого человека! – Его лицо скривилось от боли, и он поспешил скрыться в воротах родного дома.

Эльза так и не вышла замуж, хотя к видной девушке не раз отправляли сватов. Разругавшись с родственниками, советовавшими одуматься, она поселилась одна в маленьком домике на краю деревни.

Ни разу не сделала она попытки устроить личную жизнь. Однако в последние годы все чаще и чаще говорила о том, что уедет в город. Этого и боялся председатель – Эльза была дояркой в колхозе и слыла на хорошем счету.

Самого Нура однажды вытащили из петли. Поговаривали, что после этого предыдущий председатель колхоза – очень жалостливый человек – устроил его на работу учетчиком.

Работа в колхозе пришлась Нуру по душе – он перестал думать о смерти и целыми днями пропадал в полях.

Лишенный ног, но не обездвиженный, он развивал всю силу и мощность рук и передвигался быстро-быстро, перекладывая на них всю тяжесть своего тела. От этого руки у него были могучими, как шея быка, и такими же выносливыми.

– Что же плохого в ласке? – возразила Алия, глядя учетчику прямо в глаза – по слухам, он терпеть не мог, когда его рассматривали.

– Не ласка нужна им, а уход хороший да питание, – наставительно сказал Нур, помогая разливать воду по ведрам. – Живое существо без ласки прожить может. А вот без еды и питья – нет.

И он, насвистывая, ушел прочь. Алия смотрела вслед удаляющейся фигуре – в воздухе быстро мелькали его руки.

– А по мне – без ласки прожить нельзя, – сказала она, вынимая из-за пазухи ребенка, чтобы накормить. – Грустно будет жить на свете только ради еды с питьем. А уж малышам и подавно, да, моя хорошая? – И девочка заулыбалась, видя радостное лицо матери.

В начале апреля она, помня о своем обещании, вновь поехала в город, чтобы забрать Хаят домой.

В казенном доме пахло болезнями и горем. Горем одинокого человека, оказавшегося ненужным самым близким и родным. Горем предательства и покинутости.

Повсюду смотрели на Алию желтоватые лица с увядшими ртами. Кто-то глядел равнодушно, кто-то с надеждой, но вот любопытства и интереса – этих показателей любви к жизни – Алия не замечала.

– Валиева Хаят? В восемнадцатой.

Алия смотрела – и не верила своим глазам. Не может же быть эта сгорбленная старушка с потухшим взглядом слезящихся глаз быть ее бабушкой? Где та горделивая посадка головы, где та прямая спина, которую не сумел сломить ни один суховей? Неужели это она?

– Бабушка, – испуганно позвала Алия, запоздало подумав о том, что они так и не успели помириться после смерти отца. Кто знает, а если до сих пор Хаят зла на внучку и не желает ее видеть?

Хаят обернулась и смотрела на Алию долгим отсутствующим взглядом. Не видела? Или не узнала?

– Бабушка, это же я, – с отчаянием сказала Алия, подходя ближе и осторожно дотрагиваясь до руки старушки. Рука была ледяной, словно из Хаят ушли все жизненные силы. – Ты не узнаешь меня?

Узнала! Тусклые глаза, подернутые старческой пленкой, вспыхнули вдруг тихой радостью. Хаят поднялась и протянула руки внучке:

– Алия! Алия, доченька!

– Я за тобой приехала, бабушка! Ты едешь домой!

Повсюду смотрели на них увядшие лица. Кто-то глядел равнодушно, кто-то – с надеждой. И в каждом взгляде читался вопрос: «А за мной тоже придут?»