Лизе снился кошмар. За ней гнались люди в форме, она убегала от них по длинному сужающемуся коридору. Бежать было тяжело – руки оттягивали многочисленные свертки и коробки, духота сдавливала горло. Затем кто-то громко спросил: «Это откуда тут?», потолок со всей своей тяжестью обрушился ей на лицо и Лиза, коротко вскрикнув, наконец проснулась.

На дворе еще было темно, но по голубеющей на востоке полоске Лиза догадалась, что близится рассвет. Никитка крепко спал рядом, раскидав во сне руки и ноги. Она недовольно отодвинула его на край постели, чтобы избежать новых, весьма чувствительных ударов по своему лицу.

За тонкой стенкой в кухне, стараясь ступать бесшумно, чтобы не разбудить новорожденную дочку, ходила Алия. Каждое утро она готовила Юре завтрак, помня далекие наставления Хаят. «Рано встанешь – суп сваришь, поздно встанешь – лицо сваришь», – приговаривала она, намекая на то, что у нерадивой хозяйки, поднимающейся к полудню, от стыда горит лицо. «Первым делом себя в порядок приведи, а потом к приготовлению пищи принимайся. Если муж тобой доволен – то доволен и сам Бог».

Девочка родилась на удивление крепкой, с густыми и черными как смоль волосами. Алия не сводила глаз с ее маленького круглощекого личика, отчетливо осознавая в этот момент, что жизнь продолжается даже после смерти – на нее внимательно и пристально смотрели с лица новорожденной черные глаза Абдулхака.

– Черненькая какая, – разглядывая племянницу, с неприязнью заметила Лизавета. – Совсем на тебя, Юрок, не похожа девчонка. Твоя хоть?

– Моя, моя! – убежденно ответил Юра, зарываясь носом в сладко пахнущие завитки волос на крохотной голове. – Светлана Юрьевна Коломийцева собственной персоной!

– Светлана, – фыркнула Лизка, брезгливо поджимая губы. – Надо было Чернавкой назвать – больше бы имечко подошло. Доверчивый ты, Юрец, – «моя, и все». Вообще же ничего от тебя не взяла девка! Поди, нагуляла пузо, а тебя жениться заставила.

Алия, вспыхнув до кончиков ушей, сердито поглядела на золовку. Вначале появление Лизы в доме совершенно не ощущалось – два дня пролежала та ничком на кровати, не реагируя на вопросы и не принимая подносимой для нее еды. Поднялась лишь на третий день – и в отвратительном расположении духа принялась осматривать дом. Когда-то этот двухэтажный деревянный дом принадлежал одному известному уфимскому купцу. После известных событий к семье купца принудительно подселили еще несколько семей. Тетя Тамара – соседка Коломийцевых – была единственной, кто еще помнил те годы: богатый купец был ее отцом.

Потолки в доме были высокими, деревянные окна снаружи были щедро украшены деревянной затейливой резьбой. Из удобств в доме имелись телефон и водоснабжение, которые восхитили Катерину Ивановну во время ее первого и единственного пока приезда.

– А ты, Лизок, на работу устраиваться не думаешь? – перебил сестру Юра, ловко поднимая дочку на руки и закрывая ее от неприязненного взгляда Лизаветы. – Жить как-то надо теперь, раз к матери не хочешь возвращаться. Можно на птицефабрику устроиться – все деньги будут. А может, еще сойдетесь с Жорой снова, а?

– Работать надо по-умному, – заметила Лиза, пропуская мимо ушей вопрос о муже. – Нет, такая работа не по мне: грязно, пахнет все вокруг, а за кур этих несчастных одни копейки заплатят. Я хочу по-другому работать.

– Слушай, брось ты свои штучки, – почти умоляюще сказал Юра. – Не хочешь на птицефабрику – иди на парикмахерские курсы, я тебе денег на них дам. Работать начнешь уже через три месяца!

– Без твоих советов разберусь, – холодно отозвалась Лизавета и вдруг закричала: – А что это мое кресло тут делает?! Просила ж мое добро не трогать! Стояло оно там себе, никому не мешало!

– Не шуми! – оборвал ее Юра. – Соседка наша попросила убрать его из подвала – мешает оно ей, проход загораживает.

– А почему вы соседку к себе в подвал пускаете?!

– Так ведь общий это подвал, не только наш. К тому же раньше этот дом полностью ее отцу принадлежал, купцу одному богатому. Она сама рассказывала. Слушай, Лиза, давно хотел спросить: что у вас там с Георгием произошло?

– Женщина у него другая появилась, – нехотя ответила Лизавета, со страхом думая о том, что у любопытной соседки может появиться множество вопросов и домыслов. – Я ему теперь уж не нужна. Ну да неинтересно это. Значит, так. На мебель мою не садиться, руками ничего не трогать. И чернявке своей передай, чтоб на чужое добро не зарилась. А я к матери съезжу, проведаю. От вас ведь не дождешься. Присмотри за Никиткой пока.

– А ты с Робертом не дружи! – учила Лизавета сына. – И конфеты те, в кулечке, сам ешь, ему не давай! Он хитрый и жадный – они все такие, – вообще без конфет останешься. Станешь играть с ним – и язык свой забудешь, и веру православную предашь! Да и лицо у тебя таким же черным станет, как у него, понял? – стращала она Никитку.

Оставив сына у брата с женой, Лизавета собралась и уехала в тот же вечер в деревню к матери. Правда, она не подумала о том, что Георгий за время их совместной жизни успел сильно привязаться к мальчику и теперь будет искать с ним встречи. Судьба же самой Лизаветы, посмевшей разочаровать его своей двуличностью, его больше не интересовала.

– Ничего, сыночек, – размышляла Лизавета, трясясь в рейсовом автобусе, – сейчас расстанемся – зато потом всегда вместе будем. Уж мамка твоя позаботилась о том, чтоб тебе жилось хорошо, сытно и богато. Пересижу у матери зиму – а там про меня забудут и не станут искать. Купим мы с тобой квартирку большую и будем как сыр в масле кататься – это ли не счастье?!