Петр Коломийцев, отец Юры, был человеком надежным и в высшей степени благородным. «Бабу с дитем взял», – поджав губы, качала головой мать – для нее этот поступок был сравним с героическим подвигом. Жалела сына, считая его неразумным мальчишкой.

И – люто возненавидела невестку свою, юную Катерину. А заодно и дочь ее – трехлетнюю Лизавету, худую как жердь белобрысую девчушку с торчащими в разные стороны тоненькими косичками.

Репутация у Катерины к тому времени была уже сильно подмочена. Родить ребенка без мужа – на такое решалась далеко не каждая забеременевшая «в грехе». Катерина же не только отказалась прыгать с крыши бани, как советовала ей мать, но еще и носила свой округлившийся живот по деревне гордо, будто знамя, нисколько не скрывая его от нескромных взоров!

«Вылитый Сенька», – ахнула повитуха, принимая на свет щуплую, рожденную чуть раньше срока девочку. – Ничего от тебя девка не взяла!

– Красавица какая, – измученная родами Катерина все же не могла не отметить изящного сложения дочери и тонких черт лица. Наконец-то она получила в свое полноправное распоряжение маленькую копию любимого человека. Подолгу рассматривала тонкие пальчики, перебирала золотой пушок на голове, сладко пахнущей молоком, и в горле вставал ком от распирающей нежности и любви.

Напрасно надеялась Катерина, что Семен, увидев новорожденную дочку, обрадуется ей, как она сама радовалась долгожданному дитю. Напрасно ждала, что позовет он ее замуж. Напрасно, туго запеленав девочку в пуховый платок, ходила она к воротам Сенькиного дома, поджидая его появления.

– Порченая ты уже, – говорил он, равнодушно оглядывая сверток с ребенком. – Мать меня со свету сживет, если я тебя в дом приведу.

– Так ведь тобой порченная! – кричала Катерина, разворачивая на морозе кряхтящую девочку и подсовывая ее к самому носу Семена. – Гляди – твоя дочь-то, не признал ли, че ли?! Вылитая ты, глянь, глянь!

– Да они все на одно лицо, младенцы-то, – Семен кривил нос при виде девочки. Признать в этом красном куске мяса со сморщенным недовольным лицом собственную плоть и кровь он не мог, да и не хотел – мать пророчила ему в жены дочь богатых родителей, а не «голь перекатную», Катерину.

Не влюбиться в те годы в Семена было невозможно. Статный, рослый, не по годам крепко сложенный Семен с копной густых золотисто-пшеничных волос напоминал внешне русского богатыря. При близком знакомстве сходство терялось – Семка был труслив и себе на уме, как известный герой одной волшебной сказки.

Маленькая Лиза росла, окруженная любовью матери и старых бабки с дедом. У деда от старости и постигшего его позора мелко тряслась седая голова. Лиза, взбираясь к нему на колени, тщетно пыталась удержать обеими ручонками его голову. Старик, терпеливо убирая ее руки, печально вглядывался в лицо внучки, словно пытаясь прочитать там ее будущее.

Бабку Агафью Лиза помнила толстой крикливой женщиной, все время пекущей пирожки. Временами Агафья с матерью запирались на кухне, и до испуганной Лизаветы доносились крики бабушки и надсадный плач матери. После таких скандалов Катерина, выбегая из кухни, порывисто хватала Лизу в охапку и тащила ее к Семену.

Лиза отлично помнила один дождливый день, когда они с матерью долго стояли под высокими воротами, как две нищенки. Во дворе заливисто лаял пес Трезорка – любимец Семена и всеобщий баловень. Мать, безостановочно рыдая, хватала равнодушно курившего Семена за руки, о чем-то умоляла – тот отрицательно качал головой, пуская в небо красивые колечки дыма. Лизка завороженно следила за этими колечками, поджимая пальцы босых ног в одних резиновых сапожках – было очень холодно.

– Сама выращу – а к тебе не приду больше! – крикнула Катерина Семену, перед тем как уйти вместе с дочерью. – Проклинаю тебя и весь твой род! Будь ты проклят, иуда, и разум твой, и сердце твое! Чтоб весь твой род усох вместе с тобой! Ненавижу, ненавижу! – Схватив Лизу на руки, она побежала прочь, но, споткнувшись, упала и вместе с ребенком растянулась в огромной луже, рыдая и размазывая по лицу жидкую грязь деревенского бездорожья и злые слезы обманутой женщины.

В ушах Лизаветы еще долго стоял этот безнадежный плач матери и смех Семена. Издевательский смех мужчины, которого она в жизни никогда не называла отцом. Нет, настоящего отца обрела она в лице Петра Коломийцева – дюжего мужчины с большим сердцем, в котором нашлось место и для маленькой девочки-безотцовщины.

Никогда в своей жизни не посмел Петр поднять на нее руку, повысить на нее голос. Лизка казалась ему маленьким запуганным зверьком с дикими повадками. Она вздрагивала от малейшего шума, а заслышав крики, могла броситься на пол и истерически рыдала до тех пор, пока не засыпала от изнеможения. Днем ее мучили беспричинные страхи, по ночам беспокоили кошмары и недержание. А рождение младшего брата, Юры, только усугубило ситуацию.

– Ага, Юрке – машинку новую, а мне чего? – топала она ногами, приметив у брата новую игрушку. – Мне тоже купите!

– Тебе платье купили новое! – напоминала строго мать. С рождением Юры Лизе казалось, что Катерина Ивановна отдалилась от нее и будто перестала любить. Она словно переключила свою злобу и ненависть с Семена на Лизу, которая с годами все больше и больше становилась похожа на отца.

– Юрке все, а мне ничего! – злилась Лизка. – Его все любят, ему все покупают! А мне?

– Муж купит! – огрызалась Катерина Ивановна, еще не понимая, какую ошибку допускает в воспитании дочери. – Замуж за богатого выходи! И платье тебе купит, и украшений! А то все тебе купи да купи! Кукиш тебе, а не купи!

– Ты бы помягче с ней, девочка все же, – напоминал Петр жене, когда Катерина, как ему казалось, перегибала палку в воспитании дочери. – Надо к ним одинаково относиться. Она ж ревнует к Юрке и справедливости хочет!

– Она к Семену бегает! – с горечью говорила Катерина Ивановна. – Тот ее конфетами кормит да кренделями – она и рада! Сколько раз говорила, чтоб не ходила туда, уж и бить грозилась – нет, она сегодня опять убегла! Ее в кулаке надо держать!

Сходство между Семкой и Лизой, с годами становившееся все более пронзительным, наконец отметил и сам Семен. Жизнь его не складывалась так удачно, как хотелось бы его матери. Жена его, Наталья, с которой сошлись они, когда Лизке было три года, оказалась «пустоцветом» и так и не смогла подарить Семену счастье отцовства.

А когда Лизе шел пятнадцатый год, с Семеном на лесоповале случился несчастный случай – оторвало до самого предплечья правую руку. После этого он, жалкий, словно побитая собака, явился к Катерине Ивановне просить у нее прощения.

– Ты прости меня за прошлое, дурак был, не верил тебе, – сказал он горько, не смея взглянуть ей в глаза. – Сними ты с меня свое проклятие, Катерина! Жизнь моя под откос катится, будто не я свою жизнь живу, а кто-то управляет ею, двигает меня, как пешку на доске! Скажи, что прощаешь, Катерина.

– Давно простила уже, – проронила Катерина Ивановна. – Да и какое там проклятье, Семен? Разве ж ведьма я, проклинать умею? Так, сказала в сердцах, чтоб тебе обидно было и страшно. Уж прости меня за это, да нет в том моей вины.

Семен Пономаренко, не в силах найти свое место в жизни после трагедии, наложил на себя руки. Его нашли на том самом месте, где когда-то он назначал свидания юной Катерине. На его похоронах никто не проронил ни слезинки – друзей не нажил, семьи как таковой не случилось.

Вдова Семы, Наталья, спустя два года после его смерти снова вышла замуж и неожиданно для всех родила – в сорок пять лет, на самом излете бабьего века.

То ли слова Катерины оказались пророческими, то ли сила эмоций, испытываемых ею тогда, сыграла свою роль, то ли просто следовала одна за другим цепочка совпадений, но род Пономаренко усыхал на глазах. Правда, жива была еще плоть и кровь Семена, дитя горячей и запретной любви Катерины, все детство терпевшая благородство брата, снедаемая мучительной ревностью и мелочной завистью, Лизавета.