Гордые люди, как известно, сами выкармливают свои печали. Любовно перебирают свои обиды, все больше и больше укореняясь в мысли, что их сочли недостойными. И через уязвленное самомнение часто не замечают, что глядятся они в собственное отражение.

Давняя вражда между родными братьями – Агзамом и Магафуром – началась в тот год, когда женился младший брат. Тогда Сабире – старшей невестке – окончательно стало ясно: ее в этой семье невзлюбили, навсегда отдав предпочтение тихой и безропотной Анисе – жене Агзама.

– Женаты без году неделя, а им уже и дом, и землю! – шипела она в ухо неконфликтного супруга. – А на свадьбу и телевизор подарили, и холодильник новый!

– А нам коня! И участок большой! – не соглашался Магафур. Уходить от прямой провокации он еще не научился, а опыта дипломатичных переговоров никогда не имел. Навык пропускать сказанное женой мимо ушей пришел к нему с годами.

– Ха, участок! Специально купили в соседней деревне – подальше от себя! Конечно, я-то дочь крестьянки и тракториста, не белая кость, как некоторые! – плевалась огнем Сабира, намекая на знатное происхождение Анисы. Младшая невестка была дочерью очень уважаемого человека – сельского учителя, и за одно это отличие Сабира ненавидела ее всей своей горячей татарской душой.

– Рученьки белые, изнеженные! Даже белье выжать не может как следует! – смеялась она, возвращаясь с традиционных посиделок с чаепитием в доме у свекрови. – И повесила его неправильно – даже наизнанку не вывернула. Так только вещи покойника вешают. Я бы так повесила – меня бы со свету сжила мать твоя! А ей можно, она ж у них любимица!

Аниса, никогда не отвечавшая на выпады старшей невестки при жизни стариков, после их смерти сдерживать себя, однако, перестала. С Сабирой она стала держать себя откровенно холодно, на чай не приглашала, опасаясь ее острого языка и сплетен, собирать и распространять которые Сабира была большая мастерица.

– Видели бы вы, какая у нее грязища! – с упоением рассказывала она соседкам. – А запах в сенях такой стоит, будто она помои неделю не выливала!

Слухи эти, конечно, полетав птицами по деревне, обязательно доходили до ушей помешанной на чистоте и порядке Анисы. Мало-помалу Сабира стала замечать, что младшая невестка держится отстраненно и холодно. А однажды вообще перегородила ей дверь, не желая впускать в дом.

– Ты надолго ли? Мне уйти надо, – заявила она явившейся попить чайку, а заодно и поглазеть на чужое убранство Сабире. – Уж извини, времени нет совсем.

– Что врешь-то? Вон сколько галош у крыльца, да у тебя там весь Башир собрался, не иначе! – возмутилась Сабира, отчетливо слыша за стеной приглушенный шепот. – Никуда тебе не надо!

– Может, оно и так, – спокойно ответила Аниса, наступая на Сабиру и закрывая за собой дверь. – Только надоело мне сидеть за одним столом с той, которая обо мне потом сплетни по всей деревне понесет. Еще и постель мою перетряхивала, я сама видела! Что найти-то там хотела?! Бессовестная ты, вот ты кто!

Неприязнь между Анисой и Сабирой превратилась в настоящую холодную войну, которую способны раздуть только оскорбленные женщины. В ход пошло все: демонстративный плач перед мужем, перечисление всех обид и злых слов от неприятельницы, скандалы. Вскоре братья совсем позабыли дорожку друг к другу – спокойная обстановка в семье оказалась важнее теплых братских уз. А после того, как Агзам стал пчеловодом и разжился средствами, он и вовсе стал персоной нон грата в семье Камаловых-старших.

– Богатые они теперь, с нами водиться не хотят! Неровня мы им, и подарков богатых не сделаем! – убеждала Сабира Магафура, с наслаждением подчеркивая собственную бедность. – Мы люди бедные, с нас взять нечего! «Туганнар – туганнардан туйганнар»[8]. Вот так-то, муженек!

Переступать через собственную гордость и идти на поклон к ненавистным тебе людям – казалось бы, что может быть хуже этого? Оказывается, еще мучительнее и невыносимее смотреть на страдания родного существа. Сабира же с Магафуром пили свою горькую чашу до самого дна – и понимали, что их сыну приходится в тысячи, в миллионы раз хуже, чем им самим.

Если раньше Ильдар, опираясь на руку Алии, еще кое-как вставал и мог немного бродить по окрестностям, то теперь сами подъемы с кровати давались ему с большим трудом. Большую часть дня он лежал в постели в странном полузабытьи, которое даже трудно было назвать сном, поскольку никакого восстановления сил такой отдых не приносил.

От еды он тоже неизменно отказывался. Сабира готовила для сына самые любимые его блюда, нарезала крупными кольцами ранние тепличные огурцы, посыпала их крупной солью, подносила к носу больного. Тот слабо морщился и отворачивал лицо, иногда и вовсе требовал убрать всю еду из дома и не уносить далеко от кровати таз.

Алия понимала – это конец. Как бы ни сопротивлялась Сабира, отрицая тяжелое положение сына, как бы она ни хорохорилась в надежде на выздоровление – зловещая тень смерти со своей косой уже бродила вокруг дома и заглядывала изредка в окно.

В редкие минуты бодрствования Ильдар просил Алию сидеть рядом у его изголовья. Она усаживала рядом сынишку, сама устраивалась у окна и, чтобы Роберт, заскучав, не убежал играть на улицу, тихим и спокойным голосом рассказывала им сказки. Оба слушали с неподдельным интересом и восхищением: один – впервые в жизни, другой – словно в последний раз. А сказка о белой кобылице всколыхнула в умирающем его давнюю страсть и заставила вспомнить давний уговор Алии.

– Нет, к Агзаму обращаться не будем! Да какая тебе лошадь – ты же на ногах еле стоишь! – сказал сыну Магафур. Это, конечно, было большой ошибкой с его стороны, но…

– Пожалуйста, отец, – чуть не заплакал Ильдар. – Только приведи коня, а уж я силы найду встать. Агзам не откажет тебе, он ведь брат твой! Хочу напоследок почувствовать под собой коня. И ветер в ушах, когда скачешь по степи.

– Не говори «напоследок», сынок, тебе еще жить и жить! – дрогнувшим голосом сказала Сабира – от слов сына все внутри у нее перевернулось, и она кивнула Магафуру, приглашая его выйти.

– Надо идти, Магафур, – вытирая катившиеся слезы, Сабира уже оглядывала кухню, размышляя, какой гостинец понесет родственникам. От былой ее залихватской удали, гордости и спеси не осталось и следа. О какой гордости может идти речь перед лицом неминуемой потери?

Агзам с Анисой явились следующим же утром. Привезли с собой полную арбу гостинцев и подарков. Сабира с Алией поспешно накрыли стол, придвинули к столу кровать Ильдара, чтобы он, не вставая с места, мог видеть всех присутствующих. Гнедая черноволосая лошадь, помахивая темным хвостом, смирно дожидалась своего часа у ворот.

Никто за столом не проронил ни слова о годах разлуки. Никто не говорил с сожалением об упущенном времени, о несбывшихся надеждах и планах. И никто не смеялся и не злорадствовал над болезнью Ильдара, указывая Сабире, что это дано ей в наказание за гордыню. Нет, перед лицом смерти все оказались равны. Равны и мучительно беспомощны.

Ильдара в тот день было не узнать. Он с аппетитом съел две тарелки своего любимого супа с домашней лапшой, нахваливал отварной рассыпчатый картофель, подивился мягкости сладкой губадии. Громче всех смеялся, целовал ничего не понимающего Роберта, обнимал притихшую Алию. Казалось, так будет теперь всегда.

Усаживали его на лошадь объединенными усилиями Магафур с Агзамом. Вспоминал ли Магафур тот день, когда впервые посадил своего пятилетнего сынишку на коня, – неизвестно. Только, прикрыв ладонью рот, глядел он вслед мчащемуся на лошади по степи сыну. И глаза его были подозрительно влажными.

И вновь свистел ветер в ушах, и сердце ухало вниз на каждом подскоке. И развевалась грива мчащейся галопом лошади, и глухо дрожала земля под тяжелыми копытами. И взирал с высоты на это безумие степной орел, раскинувший в полете крылья. Ильдар все погонял и погонял лошадь, подбадривая ее громкими криками. И не было на свете человека, счастливее, чем он.

Вернувшись домой, он первым делом попросил еще тарелку супа и большой кусок пирога. Потом, усадив рядом с собой сына, лег в постель и позвал Алию: «Посиди со мной немного, я устал».

– И правильно, сынок, погулял хорошо – теперь и отдохнуть не мешает! – вклинилась Сабира. – Пусть отдохнет, не мешайте, дайте ему поспать!

Обрадованная аппетитом сына, она ушла в кухню месить тесто для нового пирога. Она не сомневалась, что после этого Ильдар пойдет на поправку, и тешила себя мыслью о полном исцелении. Ну разве может больной человек столько есть и так скакать верхом?!

Опомнилась она от внезапного вскрика Алии. Перепуганная, она выбежала из кухни. Заострившийся нос и руки, в судороге обхватившие край одеяла, сказали ей обо всем.

Сабира упала в руки Алии и завыла в голос.

Мы все одинаковы перед лицом смерти. Приходя, она стирает все плохое, что было между людьми: ненависть и зависть, гордыню и ревность. Как жаль, что сознание смертности приходит к нам слишком поздно. Возможно, тогда бы мы научились дорожить тем, что имеем?