Когда она вдруг стала виноватой во всех смертных грехах, Алия и сама толком не понимала. Кажется, это началось спустя месяц после их с Ильдаром свадьбы. Свадьбы, на которой не было ни Хаят, ни ее братьев, ни, конечно, Абдулхака.

Сабира – мать Ильдара – и не скрывала своего недовольства безрассудным поступком сына. Не принятая никем из своей родни, после похорон отца Алия пришла в дом к своему будущему мужу – без приданого, без смены белья, в руках – старенький потертый чемодан и стопка книг под мышкой.

– Что, Абдулхак на приданое единственной дочери так и не наскреб? – надменным голосом спросила властная женщина, державшая в страхе не только дочерей и сына, но и собственного мужа – крепкого, физически выносливого, не старого еще мужчину. – Видать, невыгодно было медом-то торговать? Или ты все отцовские денежки на книги спускала? Ты гляди, я тут ученых в своем доме не потерплю! Мать у меня неграмотной родилась – неграмотной и померла, а всех детей своих в люди вывела! Ни одна из нас без штанов в дом к свекрови своей не явилась! Да я с собой три сундука с добром всяким привезла! Постыдилась бы в дом мужа без штанов приезжать! Тьфу, бессовестная!

С тех самых пор, как Алия переступила порог неприветливого дома, свекровь так и называла ее – «ыштансыз»[6]. И не упускала случая напомнить невестке, как она должна быть благодарна семье мужа за то, что те ее согласились «взять к себе» – без приданого, без дорогих подарков от сватов, без возможности ездить к ним в гости – в общем, что взять с «ыштансыз»?!

– Ничему тебя бабка не научила, ничему! – громко сокрушалась она на кухне, желая донести свои слова до ушей сына. – Отправила на реку сковороду песком отмыть – принесла домой поцарапанную! А ведь она новая была! Совсем тебя Хаят экономить не научила, ты нас так по миру пустишь! И не смей мне плакать и Ильдару жаловаться! Я в своем доме такого отношения к себе не потерплю!

Жаловаться Ильдару было бессмысленно – он всегда был на стороне матери. Понемногу, но хитрая женщина делала свое дело – в молодой семье начались скандалы и ссоры. Постепенно Ильдар начал цитировать свою мать и находил в Алие изъяны в характере и поводы для ревности.

– Теперь я понял, почему ты решила бежать со мной, – заявил он ей как-то ночью. – Боялась, что тебя, испорченную, не возьмет замуж никто? Спасибо, мать глаза открыла – а то так бы и ходил дураком.

– Ильдар, ты что говоришь такое? – поразилась Алия, для которой муж был первым и единственным – она молила об этом Бога – мужчиной.

– Мать-то мне все рассказала, как вы с Алмазом дружили, – ухмыльнулся Ильдар, и в улыбке его промелькнуло нечто хищное, звериное. – О вашей любви, оказывается, вся деревня знала – один я в неведении ходил. Польстился на твою красоту!

Подзуживаемый Сабирой, Ильдар ходил мрачнее тучи и не гнушался демонстрировать Алие свое физическое превосходство.

– Уедем, Ильдар, пожалуйста! – молила Алия каждый день. – Ты обещал мне, что я буду учиться! Обещал!

– Обещал – поедем! – отмахивался от жены Ильдар. – В этом году ты уже все равно не успела – поедем будущим летом.

Но будущим летом уехать не удалось. Уже в ноябре Алия узнала, что ждет ребенка.

– Это еще проверить надо, его ли это ребенок, – ворчала Сабира, оглядывая округлившийся животик невестки, но по ее довольному лицу было ясно, как гордится она сыном и его мужской силой. – А если его, родиться он должен в конце июля.

Роберт родился в начале августа. Глядя на его черные волосы, облепившие круглую головку, черные глаза и смуглую кожу, ни у кого не оставалось сомнений в том, чей это сын. Он был полной копией Ильдара, а от матери позаимствовал лишь чуть припухлые губы и мягкий, в черных пушистых ресничках взгляд.

После появления на свет первого внука Сабира немного оттаяла и относилась к Алие чуть благосклоннее, чем раньше. Она даже позволяла ей залеживаться в постели до шести утра, сама выгоняя по утрам корову на пастбище, давая возможность подольше поспать – очень боялась она, что у невестки от усталости может пропасть молоко. И когда оно к шести месяцам Роберта вдруг и в самом деле пропало, ярости ее не было предела:

– Говорила я тебе – пей чаю больше с молоком, чтобы молоко было! Да прикладывай по часам, нечего его каждый раз подхватывать, как он пискнет в колыбельке! Конечно, так он тебе все молоко и выпил – больше не будет! У меня дети здоровые такие, потому что я их до двух лет молоком грудным кормила! А ты своего обрекла на болезни и страдания! Чем кормить его теперь?!

И словно в воду глядела Сабира – маленький Роберт стал вдруг задыхаться по ночам и синеть от собственного плача. Перепуганная Алия повезла его в районную больницу, где ей посоветовали обращаться в Уфу для проведения дополнительной диагностики.

День, когда Алия повезла сына к доктору в город, она запомнила на всю жизнь. Старенький доктор, сняв очки, внимательно оглядел молодую женщину (кровоподтек на правой щеке Алия тщетно прятала под прядью волос) и, вздохнув, сообщил ей:

– Дыхательная недостаточность, возникшая, скорее всего, на фоне осложнений во время беременности. Прогноз без проведении ИВЛ неблагоприятен и грозит гибелью. Настоятельно рекомендую начать лечение и снизить по возможности нервную обстановку в семье. Вам есть где остановиться?

Ильдар приехал к вечеру следующего дня и, выслушав от Алии прогноз доктора, разъярился:

– Ты в город приехала, чтобы хвостом перед этим доктором крутить? Все рвалась в город, а теперь надеешься свободу получить тут? Ну так знай – в больнице ты не останешься! Ребенок там будет под присмотром, а ты… мы поживем у родственников – их в Уфе у нас полно.

– Роберту лучше будет, если я с ним рядом буду! Его без меня не положат! – пробовала возразить Алия, но замолчала, увидев стиснутый перед лицом кулак мужа.

Так Роберт остался в больнице один. Ему на тот момент не было еще и года.

У уфимских родственников Алия и Ильдар гостили недолго. Хозяйка – жена младшего брата Сабиры – была очень недовольна присутствием в доме посторонних и даже не пыталась скрыть этот факт от самих гостей.

– А ты что будешь делать, пока жена твоя в больницах будет целыми днями пропадать? – спросила она у Ильдара. – На диване лежать да в потолок плевать? Учти, мы с мужем оба работаем, зарплата у нас небольшая и содержать нахлебников не можем. Но на два-три дня, пожалуй, потеснимся, так и быть!

Ильдар стиснул от злости зубы, но промолчал – возразить ему было нечего. После этого разговора он ходил в детскую больницу, чтобы уговорить главного врача положить их с супругой вместе в палате с сыном, но ему, разумеется, отказали.

Обуреваемый подозрениями и ревностью, Ильдар вернулся к себе в деревню, где был тут же словесно атакован Сабирой.

– Вот дурная кровь и вылезла, сынок! – причитала она, подливая ему в тарелку густого ароматного бульона и подкладывая лучшие куски мяса – мягкие от трехчасовой готовки, прослоенные тонким слоем прозрачного жира. – У нас в роду все здоровые – кровь с молоком! А у Абдулхака и жена померла, и ребенок, и сам он сердцем маялся – откуда ж взяться крепкому здоровью у Роберта? Да и своевольная она у тебя – советов моих не слушала. А я ей говорила: пей чай с молоком каждый час! Вот молоко и пропало!

– Да при чем тут молоко?! Он задыхается от нехватки кислорода! – вспылил Ильдар. – А ты сама рассказывала, как дед мой от легочной болезни страдал!

– Да когда это было, когда было-то! – зашумела Сабира, не давая сыну говорить. – Все здоровье, сынок, с материнским молоком закладывается! Вот вы же у меня все здоровые – и ты, и сестры твои! А все потому, что я вас по заветам Корана кормила, как полагается! А жена твоя по заветам Корана не живет! Она с мужем должна быть, всегда рядом, всегда вместе! А с ребенком больным врачи и сами справятся! Уж не думаю, что была такая необходимость ей в городе оставаться! Это все только прихоть ее!

Раззадоренный злыми словами матери, Ильдар приезжал в больницу в конце недели и требовал от Алии подробного отчета: что она делает без него, когда собирается вернуться домой? Черные круги под ее глазами – результат бессонных от переживаний ночей – он считал доказательством неверности, чем обижал ее до глубины души.

– Не знаю, зачем ты хочешь тут остаться! – говорил он словами матери. – Тут же врачи есть, они могут за ребенком приглядеть! Жена должна быть рядом с мужем! Или ты меня уже не любишь?

– Люблю, – вздыхала Алия. От недосыпа она напоминала ходячую сомнамбулу и была одним сплошным комком боли и отчаяния.

– А если любишь – докажи! – предлагал ей свежий, румяный от сытной деревенской еды, отдохнувший Ильдар. – Пойдем, я знаю, где можно уединиться.

Она вяло отнекивалась и густо краснела перед сновавшими мимо врачами – они смотрели на них с усмешкой, словно все понимали.

Через месяц интенсивной терапии и лечения антибиотиками Роберту значительно полегчало, но говорить о выписке было еще слишком рано. Ежедневно какую-нибудь мамочку просили выписаться, оставив ребенка на попечение врачей – больница была переполнена иногородними, к тому же питания для родителей не предусматривалось. Сердобольная нянечка кормила Алию остатками каши, собранной с тарелок.

Она же надоумила Алию устроиться в больницу уборщицей.

– Тогда тебя точно домой не отправят! И еды как сотруднице предоставят! – сказала она. – Зарплата, конечно, слезы, но, главное – сама сыта будешь и сынок под присмотром!

Теперь спозаранку Алия мыла больничные коридоры и лестницы, а потом, наспех проглотив тарелку горячей каши («До обеда жить можно») и стакан сладкого чая, шла к сыну. Она быстро научилась распознавать у него признаки приближающегося удушья и умело купировала его. Сама научилась ставить уколы и капельницы, ловко попадая в вену с первого раза. И именно Алию звали мамочки из других палат, когда не могли дождаться помощи дежурной медсестры.

– Тебе надо учиться, девочка, – заметил ей как-то главврач, когда она, с досадой отобрав у медсестры катетер, с легкостью вставила его в ручку сына, а тот даже не поморщился. – Учиться по-настоящему, а не тряпкой по полу махать. Слышал, как про твою легкую руку тут рассказывают мамочки. Я бы сказал про талант целителя, да только пока талант получат – век учат. Учись. Пока еще не слишком поздно! – Он пристально посмотрел ей в глаза и явно хотел добавить что-то еще, но передумал. Вместо этого он серьезно пожал слабенькую руку черноглазого мальчонки и перешел к другой койке.

Так, как в больнице, Алия больше не молилась никогда в жизни. Положив Роберта спать, она облокачивалась на широкий подоконник больничного коридора и, подняв глаза к звездам, молилась. Горячо, неистово она просила Бога послать ее малышу выздоровление, читая молитвы, услышанные в детстве от Хаят. Заливаясь слезами, просила прощения у отца, считая, что болезнь сына дана ей в наказание за грехи ее.

– Аллам, только пошли Роберту исцеление! – просила она, сложив руки лодочкой перед собой. – Я исправлюсь, обещаю! Всю свою жизнь я буду помогать другим людям, нуждающимся в моей помощи! Попрошу прощения у всех, кого обидела! Молю об одном – верни моему сыну здоровье! Пусть Роберт выздоровеет и забудет о своей болезни! Пусть растет и радуется жизни! Не наказывай его так жестоко! Лучше накажи меня – дай мне забрать его болезнь, прошу тебя!

О том, что ее молитвы были услышаны, Алия поняла в день выписки сына. Вручая ей документы на выписку, главврач сказал:

– Ну что, практически здоров! Теперь – полноценное питание, режим дня, своевременное посещение врача, физическая активность и, в общем-то, все! Остальное должны сделать возраст и время. Не допускайте простуд, держите при себе на всякий случай ингалятор. А вы сами как, поступать не надумали?

Пока Алия что-то смущенно бормотала о необходимости ехать домой и строгом муже, врач порылся у себя в ящике стола и выудил оттуда брошюрку.

– Вот здесь – адрес медучилища, – сказал он, черкая ручкой. – И список предметов для поступления! Поступившим студентам предоставляется место в общежитии!

– Спасибо, – Алия, окончательно смутившись, взяла брошюру и прижала ее к себе, как драгоценность. – Спасибо вам за все! Я буду поступать, обещаю! До свидания!

– А если муж будет драться – пригрозите ему милицией, – неожиданно строго добавил главврач и, кивнув на прощание Алие, углубился в документацию.