День полета

Мне досталось место 17А. По проходу я шла с гордо поднятой головой: новая «я», энергичная, уверенная в себе – ничего общего с затюканной теткой, в которую я превратилась с Гленном!

В моем ряду у прохода уже сидела женщина с каштановыми волосами и приятным лицом. Что ж, пусть она первая увидит обновленную Жасмин.

– Добрый день, я у окна, – сказала я ей, поднимая тележку и запихивая ее в отделение над головой. Женщина кивнула и встала, чтобы меня пропустить. Сумочку с бахромой я поставила на сиденье между нами и добавила: – Хорошо бы сюда никто не сел, а?

– Было бы неплохо, – согласилась она.

Выглянув в проход, чтобы посмотреть на других пассажиров, я заметила маленькую старушку с седыми кудряшками, в очках, с перекинутым через руку пальто. Она, прихрамывая, пробиралась по проходу и смотрела то на номер ряда, то на свой посадочный талон. Возле нашего ряда она остановилась.

– Видимо, я с вами, – сказала она. – Извините, что придется вас побеспокоить.

– Ничего страшного, – ответила шатенка. Она снова встала, предложила взять у старушки пальто и сумку и положить их наверх. Я неохотно убрала бахромчатую сумочку на пол; старушка устроилась между нами, пристегнулась и завертела головой, разглядывая нас обеих.

– До чего же мне повезло, лечу вместе с двумя красавицами! Вы сестры? Волосы у вас разные, но лица похожие! Могу спорить, вы собирались проболтать все время полета!

Мы с соседкой удивленно переглянулись, а затем рассмеялись.

– Нет, мы не сестры, – ответила я.

– Тогда прошу прощения, – сказала старушка. – Может быть, хотите жевательной резинки?

И достала из своей сумочки жвачку. Соседка вежливо отказалась, а я взяла, подумав, что жвачка поможет не волноваться.

– Забавно, что вы приняли нас за сестер, – заметила соседка. – Мне коллега рассказала о сайте под названием «Найди своего доппельгангера»: там легко отыскать кого-то, с кем вы похожи не просто как сестры – как близнецы.

– Признаюсь, не так уж много я знаю о доппельгангерах… да и о сайтах, – ответила старушка, и мы хором рассмеялись.

Старушка была в белом свитере, в шерстяных брюках и ботинках без каблуков, не особенно красивых, но удобных. Пухленькая, мягкая, какая-то очень уютная – так и представляешь ее с внуком на коленях и сразу этому внуку завидуешь. Мне она напомнила бабушку, и подумалось, что это еще один знак свыше. Жаль только, пахло от нее не пачулями, а какой-то смесью нафталина и детской присыпки.

– И куда же вы направляетесь? – спросила она, повернувшись сначала к нашей соседке.

– В Сан-Диего. В Денвере у меня только пересадка. Лечу в командировку, на конференцию, – ответила та.

«Ну надо же – на конференцию!» – подумала я. Как видно, работа у нее серьезная, не то что у меня. Пожалуй, не стоит рассказывать, что я тоже лечу на конференцию в Нью-Йорк: вдруг она заговорит об отелях или еще о чем-нибудь таком, а я не смогу поддержать разговор? Нет, придумаю что-нибудь попроще.

– А я в Денвер. К подруге в гости, – ответила я. Вот так хорошо. Без лишних подробностей.

– Как мило! – заметила старушка. – А я в Форт-Коллинз, навестить сына и внука. Они меня встретят в аэропорту. Хотела бы я, чтобы они жили поближе! Знаете, внук на этой неделе получил почетную грамоту!

– Что за грамота? – спросила соседка.

В ответ старушка начала рассказывать в подробностях, как ее внук оказал какие-то услуги общине Форт-Коллинза и получил за это награду от местного отделения «Ротари-клуба». – Что ж, надеюсь, вы отлично проведете время с родными, – сказала соседка, а я кивнула.

Все расселись, и самолет поднялся в воздух. Я смотрела в иллюминатор, как Мэдисон уходит из-под крыльев, превращается в набор игрушечных домиков, затем в скопище точек, – и сердце у меня оглушительно колотилось от облегчения и восторга. Побег удался! Впереди новая жизнь!

Мы набрали высоту, и старушка отправилась в туалет. Вернувшись, она сообщила:

– Дамы, в двух рядах отсюда я нашла пустое место у окна. Пожалуй, пересяду туда и вздремну. День сегодня выдался утомительный. А вам приятного полета!

Я подняла сумку с пола и поставила на опустевшее сиденье. Соседка поступила так же. Теперь, когда никто не сидел между нами, я могла рассмотреть ее внимательнее. Говорят, первое впечатление о человеке складывается за семь секунд: я в первую же секунду поняла, что денег у нее куры не клюют. Стильный свитер, кожаные ботинки. Теперь, когда между нами не витал запах нафталина и детской присыпки, я ощущала аромат ее цветочных духов. Должно быть, эта дама, летящая в Сан-Диего, – деловая женщина вроде моей сестры, одна из тех, на кого я всегда хотела походить. Часы у нее на руке из тех, что заодно считают тебе пульс и выходят в интернет. И жемчуг в ушах, похоже, настоящий. Я сразу представила, как кто-то преподносит ей эти жемчужные серьги в бархатной коробочке после ужина с шампанским, может быть, в день рождения или в какой-то другой праздник.

До чего же несправедлива жизнь. Почему она спокойно рассекает по стране в дорогих шмотках, а мне пришлось больше года копить на один-единственный перелет? Вот бы пожить ее жизнью хоть несколько секунд! Подумав так, я решила продолжить разговор.

– Меня зовут Жасмин. Вы из Мэдисона?

– Я Стефани, – ответила она. – Вообще-то не из Мэдисона, родилась я в Индиане. Но живу здесь уже десять лет. А вы?

Так начался наш долгий разговор. Она рассказала, что руководит студией новостей на телеканале Си-би-эс в Мэдисоне. Я и не знала, чем занимается директор студии новостей, пока она мне не объяснила. Представить страшно, сколько людей у нее в подчинении: все телеведущие, репортеры и прочие! Я слушала с особенным интересом еще и потому, что именно на этом канале смотрела прогноз погоды, планируя свой побег. И сейчас сказала, что диктор прогноза погоды у них горячий парень. Стефани рассмеялась и ответила: один местный журнал недавно провел опрос телезрителей, и по результатам этот парень получил титул «любимчик публики».

Я стала расспрашивать об остальной ее жизни. Есть ли у нее дети? Чем будет заниматься в Сан-Диего? Просто хотелось с кем-то поболтать, чтобы отвлечься; а кроме того, меня завораживал ее мир. Беседа шла, и эта незнакомка понемногу становилась мне понятнее. У нее сын, уже взрослый. Она разведена. Живет с котом: когда уезжает, за ним присматривает сосед, «кошачий нянь». Из каждого города, где побывала, она привозит соседу какой-нибудь сувенир – магнитик, кружку, что-то подобное.

Я слушала, и во мне поднималась зависть. Что за жизнь! Куча денег, отличная работа, никаких мужиков, которые тебе хамят и указывают, что делать. Женщина управляет целой телевизионной студией – и собственная жизнь, судя по всему, у нее вполне под контролем.

Когда она спросила, чем я занимаюсь, я выпалила первое, что пришло в голову, – странно, но тут мне почему-то вспомнилась мама:

– Работаю в доме престарелых.

Я надеялась, что об этой сфере жизни Стефани ничего не знает и не станет приставать с расспросами. Так оно и вышло.

Она спросила, есть ли у меня муж или бойфренд. Вопрос застал меня врасплох; однако этого следовало ожидать – я ведь только что спрашивала о том же самом. И все же я на секунду замешкалась. Почувствовала, что могу не совладать с собственным голосом, так что просто отвела глаза и покачала головой.

Между тем история о поездке в гости обрастала подробностями. Еду к старой школьной подруге, соврала я, подумав при этом об Эллисон.

– А чем собираетесь заняться в Денвере? – спросила Стефани.

Я плохо представляю, чем обычно занимаются в Колорадо, за одним исключением, – так что ответила:

– Полазаю по горам.

По самолету прошла стюардесса, раздавая нам коробочки с печеньем. Я откусила от своего и заметила со вздохом:

– А в Сан-Диего я никогда не была. Вы будете жить на берегу океана?

– Нет, – ответила она. – Как ни жаль. Но конференция проходит в «Хилтоне», в пяти милях от берега, и у меня, скорее всего, даже не будет времени съездить посмотреть на море.

Разговор продолжался, а во мне постепенно зарождалось что-то новое. Поначалу даже не идея – крошечный росток, намек на идею; но чем больше Стефани рассказывала о себе, тем смелее этот росток пробивал себе путь к солнцу. Я вглядывалась в ее лицо. А ведь старушка права: мы с ней и вправду похожи! Конечно, не как две капли воды: но, если покрасить волосы, подстричься, как она, снять ленноновские очки и надеть ее стильные шмотки, я вполне могла бы сойти за нее.

Мой взгляд метнулся к двум сумочкам на сиденье между нами. В ее сумочке, несомненно, водительское удостоверение, бумажник и банковские карты. Что, если их стащить, когда она отвернется? Что, если выдать себя за нее? Да нет, ерунда какая-то. Как такое провернуть? Кого я сумею обмануть? Это тут же вскроется! Полная чушь.

И все же…

Что, если вселенная протянула мне руку? Приоткрыла дверь, в которую я так долго и тщетно стучусь? Перед тем, как сесть в самолет, я просила бабушку о помощи – что, если эта молитва исполнилась? Не случайно же я оказалась рядом со Стефани? Так долго я обдумывала побег! Сгрызла ногти до мяса, размышляя о том, как буду жить и чем заниматься, когда освобожусь от Гленна. А у этой женщины на счетах, должно быть, куча денег. Если присвоить ее удостоверение и карты, может, я успею все снять со счетов и сбежать в Мексику или еще куда-нибудь к югу от границы, где еще безопаснее, чем в Денвере. Надо подстричься и покрасить волосы. Тогда я легко сойду за нее в банке или в магазине. Я продолжала задавать ей вопросы, вглядывалась, подмечала каждую черточку в ее поведении – как она иногда умолкает и слегка наклоняет голову, как улыбается – на случай, если придется обманывать камеры.

Добраться до ее бабла – и сразу свалить. Она, конечно, заметит пропажу, будет гадать, что произошло, но ни за что не подумает на соседку в самолете, верно? Или подумает? Нет, если пойдет в полицию, они выяснят, кто я, и сразу заподозрят меня…

Мне нужно было сходить в туалет – и заодно хоть минуту подумать в одиночестве.

– Не пропустите меня? – попросила я. – Я схожу кое-куда. Сумку оставлю здесь.

– Конечно, – ответила она и встала, чтобы меня пропустить.

В туалете я заперла дверь и, тяжело дыша, привалилась к стене. Если Стефани встанет, чтобы сходить в туалет, и тоже оставит сумочку, я смогу в нее залезть. Из нашего разговора я уже очень много о ней знаю. Где работает, где выросла, где училась, о родных, о друзьях… Знаю даже, в каком отеле будет жить. Если бы захотела за ней проследить, это было бы проще простого. А что, если приехать в «Хилтон» и сказать: «Я Стефани Монро, у меня здесь забронирован номер»? От этой мысли у меня даже мурашки побежали. Но ведь она тоже поедет в отель! Как же нам с ней разминуться?

Вслед за этой мыслью пришла другая – мрачная, угрожающая, словно далекая гроза. Что, если сделать следующий шаг и в самом деле стать Стефани Монро? Что из этого выйдет? И что будет значить? Если она куда-нибудь денется, а я – хотя бы на несколько дней – превращусь в Стефани Монро, большую начальницу на телевидении с кучей денег на счетах, – дальше смогу исчезнуть надежно и бесповоротно. В ее одежде, с ее бумажником, с ее ноутбуком и всем прочим я смогу расхаживать у всех на виду, и никто меня не узнает. А потом просто скроюсь. Уеду в Мексику, поселюсь в каком-нибудь богом забытом городке у моря, где никому не придет в голову меня искать.

Я представила себе домик на берегу моря. Совсем маленький, на одного. Обставлю его в стиле шебби-шик – как было у меня в Мэдисоне, пока я не переехала к Гленну, где пришлось довольствоваться стилем «холостяцкая берлога». Красота и уют Гленна не интересовали; я хотела перевезти к нему свои безделушки, цветы, коврики, цветастую мебель, но он уперся.

– Вот что, детка: давай-ка все это продадим, а на выручку съездим куда-нибудь! – сказал он, когда мы начали жить вместе. – А мебели и всего прочего у меня дома хватает. – Я, в розовом тумане влюбленности, согласилась, понадеявшись на романтическое путешествие; а Гленн денежки прикарманил и все откладывал поездку, а потом объявил, что деньги придется пустить на «домашнее хозяйство», и обвинил во всем президента и инфляцию.

А теперь, запершись в тесной уборной в хвосте самолета, я мечтала, как обставлю воображаемый домик в воображаемой мексиканской глуши на воображаемые деньги, которые собираюсь украсть у реальной женщины из семнадцатого ряда! Зажмурившись, я принялась медленно считать от десяти до одного, в обратном порядке. Когда досчитала, уже дышала спокойно. «Не забегай слишком далеко вперед, Жасмин, – сказала я себе. – Может, она и не пойдет в туалет, и вся эта фантазия рассеется сама собой».

Но, когда возвращалась на свое место, у меня кружилась голова и почти подташнивало от волнения и нетерпеливого ожидания. Я понимала: сейчас или никогда. Самолет уже начал снижаться: скоро появится надпись «Пристегните ремни».

Когда я добралась до края нашего ряда, Стефани встала меня пропустить, но затем сказала:

– Я схожу туда же.

Меня едва не затрясло. «Спокойно, Жасмин, спокойно! Не показывай волнения!»

– Конечно, – ответила я самым естественным тоном.

Стефани повернулась и пошла по проходу. У меня вспотели ладони. Сумочка лежала от меня в нескольких сантиметрах – стильная сумочка от Кейт Спейд, ярко-голубая, как яйцо малиновки. Как отличалась она от моей потрепанной, давно потерявшей форму сумки с бахромой!

«Не спеши! – сказала я себе. – Не сейчас. Подожди немного».

Украдкой оглянулась назад, в сторону уборной. Стефани шла по проходу не оборачиваясь.

Казалось, собственное тело мне больше не принадлежит. Я взглянула через проход. Напротив сидела, соприкасаясь плечами, немолодая пара: ее рука в его руке, глаза у обоих закрыты. Стюардесс рядом нет – чем-то заняты в буфете. Больше никто меня увидеть не может.

В каком-то трансе, как робот, я схватила сумочку Стефани и подтянула ее к себе. Снова оглянулась. Стефани нет, дверь уборной закрыта. Осторожно открыла молнию, сунула руку внутрь, нащупала бумажник. Он нашелся сразу – пухлый, жесткий на ощупь, сразу понятно, что из настоящей качественной кожи.

Приглядывая за парой напротив, я осторожно вытащила бумажник, открыла и заглянула внутрь. Вот и водительское удостоверение: Стефани Монро. Кроме него, я увидела три кредитные карты, одну дебетовую, целый набор скидочных карт из разных магазинов, какое-то рабочее удостоверение, несколько страховых карт и фотографию красивого молодого человека в мантии и шапочке выпускника колледжа.

Водительское удостоверение легко выскользнуло из пластиковой обертки, и я аккуратно переложила его к себе в сумку, во внутренний карман. Хотела отправить туда же и кредитки, но тут женщина напротив заворочалась, открыла глаза и сказала мужу:

– Дорогой, кажется, скоро сядем!

Сердце у меня подпрыгнуло и забилось где-то в горле. Рядом со мной лежит открытая сумочка Стефани! Вряд ли им с той стороны прохода это видно – но я не была вполне уверена.

Мужчина пробормотал что-то неразборчивое, а за спиной у меня, кажется, послышался щелчок двери в уборную. Я не знала, Стефани ли это выходит или кто-то другой входит во вторую крохотную кабинку, но рисковать было нельзя. У меня оставалось несколько секунд.

Женщина с той стороны отвернулась к окну; в тот же миг я застегнула бумажник Стефани, затолкала его обратно в сумочку, ее тоже застегнула и положила точно на прежнее место.

Стефани вышла из уборной и шла по проходу ко мне. Чтобы сделать вид, что занята, я достала телефон и наушники. Я была на грани обморока; казалось, украденное удостоверение у меня в сумке пульсирует, словно крошечное бьющееся сердце.

Я чувствовала, что вся вспотела, и не сомневалась, что при попытке поддержать беседу выдам себя выражением лица. Да и не смогу сейчас поддерживать связный разговор. Так что сказала:

– Стефани, очень приятно было с вами поболтать, а теперь, пожалуй, отдохну немного, пока самолет не сел. – И, чтобы звучало естественнее, добавила еще одну ложь: – Мы с подругой собираемся тусить допоздна, так что сейчас лучше вздремнуть.

– Звучит отлично, – ответила она. – Пожалуй, последую вашему примеру. Мне тоже отдохнуть не помешает.

Помнится, когда в детстве я играла в жмурки, то непременно подглядывала. Просто не могла удержаться. Приоткрывала глаза на узенькую-узенькую щелочку, чтобы никто не заметил. И теперь, до самой посадки, занималась тем же самым.

Сделав вид, что сплю, я прислонилась головой к оконной раме, однако повернулась так, чтобы все же видеть Стефани. Мне нужно было знать, не полезет ли она к себе в сумочку. А если полезет? Что тогда? Не знаю. Стоит ей обнаружить пропажу и поднять тревогу – сразу после посадки в самолет поднимется полиция, меня обыщут… и все полетит к чертям.

Господи, что же я натворила! Я полная дура. Наверное, в самом деле тупая, как вечно говорит Гленн… Но, едва эта мысль поднимала голову, я безжалостно ее давила. Топтала ногами, как топчут виноград на винодельне. Неправда! К черту Гленна! Я умная. Я прошаренная. У меня все получится.

Думай, Жасмин, думай!

Стефани максимально опустила спинку кресла и закрыла глаза. Может быть, подсунуть удостоверение обратно потихоньку, пока никто не заметил? Нет, слишком опасно! Мало того, что Стефани здесь и может увидеть: если сейчас вернуть удостоверение, я больше никогда до него не доберусь. Но вдруг она заметит, что его нет, и обвинит меня – что тогда?

Следя за ней сквозь прищуренные веки, поглядывая и на пару напротив (эти уже не спали, а суетливо искали пропавший посадочный талон на пересадку), я незаметно сунула руку к себе в сумку и нащупала внутренний карман. Удостоверение Стефани затрепетало у меня в ладони, как маленькое сердце. Обхватив его пальцами, еще раз убедившись, что Стефани в наушниках и крепко спит, я вытащила его из сумки и, прикрывая ладонью, подняла на уровень груди.

Притворившись, что хочу почесаться – на случай, если кто-то из пары напротив взглянет в мою сторону, – я затолкала удостоверение в чашку лифчика. Пластиковый уголок неприятно колол грудь и напоминал о том, что я натворила. Но так безопаснее. Если стюардессы попросят показать сумку – ничего не найдут. А я изображу полную невинность. Буду взволнована и расстроена не меньше самой Стефани.

Я даже мысленно прорепетировала, что говорить. «А вы не могли его забыть в Мэдисоне на кассе, когда покупали билет?» Да, именно так – и побольше сочувствия во взгляде.

Но Стефани не трогала свою сумочку. Она безмятежно спала – и я делала вид, что сплю, хотя разве что пара таблеток амбиена, какие принимает Гленн, помогла бы мне ощутить хоть легкую сонливость.

Мы снизились, пролетев сквозь гряду облаков, и оказались над Денвером. В иллюминаторе виднелись заснеженные горные вершины и раскинувшиеся во все стороны пригороды. Мне стало страшно. Куда идти? Что делать? У меня здесь нет знакомых, я даже не знаю, где переночевать.

План побега, который я лелеяла год с лишним, звучал просто: добраться до Колорадо, а там по обстоятельствам. Но сейчас передо мной замерцал иной план – тот, что начал складываться в глубине сознания в ходе разговора со Стефани. Он походил на надувного великана из тех, что ставят у входа в автомагазины: невидимый вентилятор нагоняет ветер, и великан приплясывает, хаотично машет руками и ногами, изгибается вперед, назад и в стороны. Так же чувствовала себя и я. Словно больше себе не принадлежу – воздушный поток подхватил меня, несет и не дает упасть.

То же чувство, что и тогда, на вечеринке в Хеллоуин.

Много лет я старалась об этом не вспоминать. Затолкала эту историю в самый дальний уголок памяти. Все произошло так давно – к чему ворошить былое? И потом, это был несчастный случай, верно? Я же не хотела навредить Эллисон… по крайней мере, так навредить.

Или хотела? Самой себе не признавалась, но в глубине души помнила, как злилась на нее, как завидовала.

У Эллисон всегда были самые модные вещи, самые классные прически. И со мной она обращалась просто мерзко. А мне хватило бы и капельки доброты. Хоть немного доброты-то я заслужила?

И все же это был несчастный случай. Так я говорю себе уже много лет, чтобы спокойно спать по ночам.

Самолет снижался, я смотрела в иллюминатор, а перед глазами вставали обрывки той давней вечеринки в огромном доме у Дрейка на Мэпл-Хиллз.

Предки уехали. Гремит музыка: кто-то поставил на повтор Monster Mash. На стенах скелеты и декоративная паутина. Из чаши для пунша половником в оранжевые пластиковые стаканчики разливают «Кул-Эйд», в котором бог весть что намешано. Несколько ребят передают друг другу косячок.

Эллисон громко смеется, запрокинув голову: сияют безупречные зубы, на губах такая алая помада, какой я никогда не видывала. Все парни толпятся вокруг нее.

Костюм себе я сделала сама. Наша семья обитала в «нищебродской» части школьного округа, а Эллисон и Дрейк – в Мэпл-Хиллз, одном из самых престижных городских районов. Там жил даже губернатор! Однако все мы ходили в одну государственную школу – и от этого… иногда возникали сложности.

Ученики из Мэпл-Хиллз определенно считали себя элитой. Всегда держались вместе, называли себя «Веселые ребята», над чужаками смеялись и не допускали в свой круг.

О вечеринках в особняке родителей Дрейка была наслышана вся школа; и в этот раз он пригласил к себе целый класс. Я была в восторге. До сих пор восхищалась «Веселыми ребятами» только издалека – но, может быть, на празднике удастся с кем-то из них подружиться?

Я попросила Рейвен пойти со мной. Рейвен и Анна были моими единственными подругами, но Анну родители увезли в Милуоки на день рождения бабушки, так что вечеринку ей пришлось пропустить.

У Рейвен денег было еще меньше, чем у меня, зато полно грандиозных планов. Она привыкла сама о себе заботиться – больше-то было некому. Мать у нее наркоманила уже много лет, уходила из дома и возвращалась, когда вздумается. О самой Рейвен все в школе знали, что она может достать что угодно – и травку, и экстази, и все, что пожелаешь. И вообще она из тех, кто знает все ходы-выходы.

Рейвен и Анна ненавидели «Веселых ребят», а я отчаянно жаждала признания. Казалось, если мы втроем сумеем прорваться в это закрытое общество, это перевернет вверх дном всю нашу школьную жизнь. В то время, кажется, я ничего другого и не желала – только бы оказаться среди тех, кем восхищаются. Кого любят.

Я звала Рейвен на вечеринку, а она отказывалась. Накануне Хеллоуина, в пятницу, по дороге из школы я снова об этом заговорила. Мы остановились на перекрестке, откуда должны были разойтись; я практически ее умоляла, но Рейвен ответила «нет». И еще добавила: мол, ты готова задницу лизать этим мажорам, лишь бы они тебя приняли. Я ответила: а ты, значит, только болтаешь о том, что не хочешь жить как сейчас? Хотя бы попробуй что-то изменить! «Да пошла ты!» – рявкнула она и зашагала прочь. Я пыталась придумать какой-нибудь уничижительный ответ, но выдавила из себя только: «Сама пошла!» Она показала мне через плечо средний палец и скрылась за углом. Эта ссора разозлила меня и обидела, но и ожесточила. Не хочет? Ладно, пойду одна!

Весь следующий день я провела за работой над костюмом кошечки, которым надеялась покорить кого-нибудь из «Веселых ребят». Мама, брат и сестра помогать не собирались, да и водительских прав у меня, в отличие от многих сверстников, еще не было. Мама жаловалась, что получать их слишком дорого, и все откладывала. Так что я поехала в магазин на велосипеде и запаслась всем необходимым. Дешевой черной тушью из «Уолгрина» нарисовала на щеках длинные и тонкие линии – кошачьи усы. Из пары трубочных ершиков и двух лоскутов материи соорудила торчащие ушки, закрепила их на головном обруче. Надела белую кофту и белые перчатки, когда-то принадлежавшие бабушке, – все, что у меня от нее осталось.

Мне пришлось сесть на автобус, а оставшуюся часть пути до дома Дрейка пройти пешком. И первым человеком, которого я увидела, едва вошла, была Эллисон. Тоже в кошачьем костюме – но совсем, совсем не похожем на мой! На ней был угольно-черный комбинезон в облипку, сверкающий стразами. Сзади длинный толстый хвост; Эллисон держала его в руке и постоянно им помахивала. Волосы просто сияли; кошачьи усы выглядели совсем как настоящие. На голове плотно сидел черный обруч, тоже усеянный стразами, и над ним вздымались безупречными розовыми треугольниками кошачьи уши. Кто-то шепнул, что за этот костюм родители Эллисон выложили целое состояние в самом дорогом из городских карнавальных магазинов.

Когда все как следует выпили и покурили, кто-то предложил поиграть в «привидений на кладбище» – игру, известную нам с младших классов. Вспомним старые времена, сказал он. Эта мысль всем пришлась по душе; компания пьяных и обкуренных подростков вывалилась на обширный задний двор Дрейка. По обеим сторонам двора росли деревья, за оградой блестел пруд.

Все со смехом гонялись друг за другом. Я тоже веселилась от души и даже заметила, что один парень из «Веселых ребят» посматривает на меня с интересом, но тут мимо прошла Эллисон.

– Ну и костюмчик у тебя, Жасмин! – процедила она со смешком. – На помойке, что ли, нашла?

Ярость полыхнула во мне – обжигающая ярость, смешанная с унижением.

Мы с Эллисон никогда не дружили. Скорее уж, друг дружку недолюбливали. Со второго класса она смотрела на меня свысока, по той единственной причине, что она из Мэпл-Хиллз, а я наоборот.

И теперь, показательно меня унизив, немедленно переключила общее внимание на себя.

– Смотрите, я Элли-кэт[14]! – громко объявила она.

В ответ раздались восторженные крики: кто вопил, кто хлопал, кто мяукал.

Раздосадованная донельзя, я спряталась от позора за деревом и следила за Эллисон оттуда. Видела, как она играет своим длинным и толстым хвостом, слышала ее смех – как он меня бесил! Видела, как парни из штанов выпрыгивают, только бы найти ее в темноте.

А потом она вдруг побежала прятаться за соседним со мной деревом, а Дрейк – за ней. Меня они не заметили.

Он догнал ее и стал щекотать; она хихикала, как сумасшедшая. Потом Дрейк притиснул ее к стволу, и они стали целоваться. Тяжело дыша, «с языками», с мерзким хлюпаньем и чмоканьем. Я, скорчившись за соседним деревом, следила, как Дрейк жадно ее лапает.

– Не надо, Дрейк, я еще ни разу…

– Да ладно тебе, Элли! Пусть сегодня и будет первый раз!

Я и моргнуть не успела, как он уже срывал с нее кошачий комбинезон – и Эллисон, к моему удивлению, не возражала. Дрейк отбросил комбинезон в сторону, и тот приземлился на груду сухих листьев, совсем рядом со мной. Я отползла еще дальше в тень.

Он сбросил свой вампирский плащ и теперь стягивал штаны. Они снова стали целоваться; усы на лице у Эллисон размазались, обруч с ушами съехал на сторону. Дрейк повалил ее на землю и раздвинул ей ноги.

– Пожалуйста, Дрейк, осторожнее… – попросила она.

Дрейк не ответил. Он навалился на нее и дергал задом, а Эллисон тихо хныкала, словно от боли. По-моему, он вовсе не был с ней осторожен; впрочем, сама я тоже была девственницей – и впервые в жизни видела взаправдашний секс.

Прочие со смехом гонялись друг за другом по открытому двору; того, что происходило в тени, за деревьями, никто не видел. Дрейк дернулся в последний раз, застонал сквозь зубы – и в этот самый миг тот парень, что на меня поглядывал, позвал с разукрашенного заднего крыльца:

– Дрейк! Эй, дружище, куда пропал? Мы идем в дом, будем делать желе-шоты[15]!

Дрейк вскочил, подтянул трусы и штаны, подхватил свой плащ и умчался, не сказав ни слова. Эллисон лежала в темноте голая, тяжело дыша, а рядом на куче листьев валялся скомканный кошачий костюм.

Двор опустел; все ушли внутрь. Эллисон полежала еще с минуту, успокаивая дыхание, а потом повернула голову в сторону своего комбинезона. И тут увидела за деревьями меня. Должно быть, луна подсветила мою белую кофту и перчатки.

– Жасмин! Это ты? Ты что, подглядывала за нами? – Она села и попыталась прикрыться одной рукой, другой торопливо шаря по земле в поисках комбинезона.

Я замотала головой.

– Еще как подглядывала! Да ты просто чокнутая! Я всем расскажу, что ты здесь сидела и смотрела на нас! – Помолчав немного, она добавила: – Вообще-то мы все время этим занимаемся.

Это я не могла пропустить мимо ушей.

– А ему ты сказала, что еще ни разу…

– Врешь, сучка! Я такого не говорила!

Вот тут мне и сорвало крышу. Да, признаю. Слишком много всего навалилось. Я поругалась с Рейвен – и думала, что это навсегда; мне пришлось делать костюм своими руками, а Эллисон его купили за бешеные деньги родители; я сюда приехала на автобусе, а она, скорее всего, на «Порше»; и даже теперь она не перестает меня унижать – все это вывело меня из себя. Она протянула руку к костюму, но я схватила его первой. Не знаю, что хотела с ним сделать. Кажется, просто убежать – и пусть Эллисон посидит голышом в кустах, а потом, сгорая от стыда, как-нибудь украдкой пробирается в дом и ищет, во что одеться! Пусть будет опозорена так же, как при всех позорила меня!

Но она бросилась на меня, рыча, как собака:

– Что ты творишь, дура ненормальная? Костюм у тебя убогий, и сама такая же!

Даже не помню толком, как это произошло; но длинный и толстый кошачий хвост обвился вокруг ее шеи. Я только хотела ее напугать! Чтобы она не могла вздохнуть, цеплялась за этот хвост, смотрела на меня расширенными от ужаса глазами, умоляла. Хотела в кои-то веки ощутить свою силу. Немного придушить, как мы в младших классах в игре душили друг друга, – ничего больше! О том, что будет, когда она придет в себя, какую беду я на себя накличу, не думала вовсе. Просто хотела, чтобы эта тварь на своей шкуре ощутила, каково это – быть слабой.

Я стягивала хвост сильнее и сильнее. Эллисон начала давиться.

К этому времени вся компания переместилась внутрь и врубила на полную громкость мощный рэп. Нас никто не видел и не слышал.

Мои руки действовали сами по себе; казалось, больше они мне не принадлежат. И сама я была уже не я, а какое-то могущественное, сверхчеловеческое существо.

Я видела, что лицо у Эллисон посинело и глаза выкатились из орбит, но все еще не понимала, как она близка к смерти. Недавно на занятиях по ОБЖ мы проходили удушение, но в этот миг ничто из пройденного мне не вспомнилось. Она отчаянно цеплялась за хвост и пыталась пнуть меня ногой, а я тянула сильнее и сильнее.

И вдруг, совершенно для меня неожиданно, она перестала давиться и обмякла. Взгляд стал пустым. На левой щеке еще виднелась пара усов, рядом валялся обруч. А в следующий миг Эллисон с глухим стуком рухнула лицом вниз, в грязь и палую листву.

Я застыла в ужасе, не выпуская из рук костюм и хвост. Передо мной лежало ее безжизненное тело. В эту секунду я испытала какую-то невероятную смесь чувств – ничего подобного не переживала ни до того, ни после: ощущение своей силы, страх, ужас – и тут же, признаюсь, крохотную искорку радости.

Дальше сработали инстинкты. Я зашвырнула костюм как можно дальше в кусты, а сама бросилась бежать в противоположную сторону. На полдороге, у какого-то бревна, пришлось остановиться – меня вырвало. Казалось, Эллисон, лежащая лицом вниз на влажной лесной почве, с неестественно скрюченными руками и ногами, навеки врезалась мне в память. Я содрогалась от рвотных позывов, пока желудок не опустел, стерла слюну с губ и попыталась проглотить мерзкую смесь «Кул-Эйда», алкоголя и желудочного сока, оставшуюся на языке.

Но, присев на бревно и немного отдышавшись, я четко поняла, что делать дальше.

Надо взять себя в руки, идти на вечеринку, веселиться и вести себя как ни в чем не бывало. А дальше… вдруг я с кристальной ясностью поняла, что во всем обвинят Дрейка. У Эллисон внутри его сперма. Все очевидно: напал, изнасиловал и убил. Или он, или я – выбор такой, и я выбираю себя. Дрейку я ничем не обязана. Он тоже всегда на меня смотрел, как на грязь под ногами.

Быстро вернувшись к дому и проскользнув сквозь стеклянные двери, под оглушительный грохот музыки я присела за стол с закусками, опрокинула полный бокал «Кул-Эйда» и принялась набивать рот печеньками с глазурными привидениями, пока не перебила вкус рвоты. Еще бокал «Кул-Эйда» – и чувства начали притупляться. Скоро я уже пошла танцевать – и с невиданным прежде жаром прыгала под музыку и размахивала руками.

Народ стал спрашивать, где Эллисон, но кто-то ответил: кажется, она говорила, что родители ей запретили оставаться надолго. Должно быть, мама за ней заехала и увезла домой. Так что никто не поднял тревогу. На заплетающихся ногах я дошла до автобусной остановки, бабушкины белые перчатки стянула и выбросила в урну. Домой добралась уже после полуночи, и там меня вырвало еще раз.

Тело Эллисон нашли на следующий день. В убийстве обвинили Дрейка, и его жизнь полетела под откос.

Никогда я еще не видела, чтобы кто-то кого-то оплакивал так, как оплакивали Эллисон ее друзья. Заупокойная служба состоялась в мегацеркви, где имелся огромный зал; на него пришло больше тысячи человек. Я только изображала скорбь, но одноклассники вокруг рыдали настоящими слезами. И снова меня грызла зависть. Случись мне умереть, сколько народу из школы придет на похороны? Повезет, если хотя бы десяток.

Конечно, мне эта история даром не прошла. Ночные кошмары, головные боли, оценки снизились – хотя, казалось, куда уж ниже. Я впала в глубокую хандру. Больше не мечтала присоединиться к «Веселым ребятам». Да что там, смотреть на них больше не могла.

О той ссоре в пятницу мы с Рейвен не говорили – просто понемногу снова сошлись, сперва осторожно, а потом стали дружить как раньше. По-прежнему тусовались втроем с Рейвен и Анной и вместе влипали в переделки, когда подворовывали в магазинах, пили спиртное или садились за руль без прав.

Больше года я никому не рассказывала о происшедшем.

Но однажды весенним днем в выпускном классе мы с Рейвен пошли покурить за школу, на бейсбольное поле.

– Думала, химию вообще не сдам, – сказала Рейвен, передавая мне сигарету. – Но этот урод мне влепил трояк с минусом. Ладно, сойдет! Как же тошнит от школы! Не могу больше. Все три года в старших классах – один другого хуже. Помнишь сучку Эллисон? До сих пор не могу поверить, что ее пристукнул ее же парень. Но она это заслужила. Наглая мразь, вечно ходила задрав нос, как будто у нее дерьмо фиалками пахнет.

Я неглубоко затягивалась, смотрела себе под ноги и помалкивала.

– А ты ведь там была в тот вечер. Неужели ничего не видела? – спросила Рейвен.

До аттестата нам оставалось два месяца. Я хотела выучиться на визажиста, а потом уехать куда-нибудь и начать новую жизнь. Вдали от Мэдисона, подальше от этих воспоминаний.

Я нервно подергивала ногой и молчала. Рейвен отвела от губ сигарету и склонила голову набок, глядя на меня вопросительно.

– Джаззи?

Вдалеке от нас тренировалась бейсбольная команда; слышались удары битой по мячу, покрикивал тренер. Я молчала.

– Джазз! – уже с беспокойством повторила Рейвен.

Вдруг я почувствовала, что должна кому-то рассказать. Секрет, который я хранила полтора года, распирал ребра и рвался наружу.

Единым духом я выпалила все – а Рейвен смотрела на меня с отвисшей челюстью. Честно говоря, так и не знаю, поверила она или нет. Может, решила, что я все выдумала, чтобы набить себе цену. В конце концов, свидетелей-то не было. Гости видели только, как Дрейк вместе с Эллисон убежал под деревья, а двадцать пять минут спустя вернулся оттуда один. Главной уликой против него стали биологические следы.

– Только никому не говори! Ни единой душе! – взмолилась я, вдруг испугавшись, что об этом признании придется пожалеть.

– Не скажу, обещаю! – ответила Рейвен, по-прежнему глядя на меня во все глаза. – Но… черт, Жасмин, ты теперь моя героиня!

Ни разу больше мы об этом не разговаривали. На следующем уроке (это был испанский) Рейвен то и дело бросала на меня взгляды искоса. Явно пыталась понять, стоит ли мне верить.

Две недели спустя сеньора Гольдберг устроила нам тест по географии Мексики. Вместе с крупными городами – Мехико, Канкун, Пуэрто-Вальярта, Тихуана – внесла туда и места помельче: Гвадалахару, Оахаку и даже тихую рыбацкую деревушку под названием Пуэрто-Эскондидо.

Рейвен наклонилась ко мне через проход и прошептала:

– Если у нас когда-нибудь будет куча бабла, давай сбежим в Пуэрто-Эскондидо! Только мы с тобой. Название прямо райское, правда? Пу-эр-то-Эс-кон-ди-до! Обязательно там с тобой встретимся! – И улыбнулась.

– Пуэрто-Эскондидо… ага! – прошептала я в ответ, глядя на карту – на поселок, уютно устроившийся возле моря, представляя себе бесконечное солнце и белый песчаный пляж. В моем представлении это была полная противоположность Мэдисону, штат Висконсин, – или тем кошмарам, что все еще не давали мне спать по ночам.

Мы с Рейвен и Анной тусили вместе до выпуска из школы; потом Рейвен, подрабатывавшая официанткой, познакомилась в кафе с парнем постарше и вечно где-то пропадала с ним. И я в то же лето начала заниматься сексом, не предохраняясь, и в конце концов забеременела от одного лузера из нашего класса. Маме пришлось заплатить за аборт. После этого она сказала, чтобы учебу я себе оплачивала сама. Так что в школе визажистов я долго не продержалась.

Рейвен вместе с тем парнем из ресторана переехала в Атланту, но часто наведывалась и в Мэдисон. Жила, как и я, бестолково: бралась за разную неквалифицированную работу, подрабатывала проституцией, толкала наркоту. Об Эллисон мы с ней никогда больше не заговаривали.

Теперь, сидя в самолете рядом с этой женщиной, Стефани, я думала о том, что у нас в школе она наверняка была бы в одной компании с Эллисон. Среди шикарных девчонок, мамаши которых покупают дочерям карнавальные костюмы со стразами и оплачивают профессиональную укладку и макияж для обычной тусовки с одноклассниками. Могу спорить, в школе у Стефани была куча друзей. Да и сейчас наверняка полно – с ее-то деньгами!

Пока Стефани спала, я косилась на ее руки: аккуратный маникюр, идеальные розовые ноготки. А я ни разу в жизни настоящего маникюра себе не делала: слишком уж дорого. Кое-как красила ногти сама, и вечно выходило черт-те что. Наверняка Стефани устраивает себе выходные в салоне красоты, со спа, маникюром и педикюром, сидит в сауне или в парилке, ложится на стол для массажа горячими камнями. А потом, разумеется, массаж лица, чтобы не было морщин…

Я снова почувствовала, как колет грудь ее удостоверение в лифчике. Это напомнило, что удостоверение Стефани я присвоила, а деньги нет. Мне нужны ее кредитки! Нужен шанс проникнуть в ее жизнь!

Когда мы встали, чтобы идти к выходу, я сказала:

– Что ж, Стефани, пожелайте мне удачи в Денвере! И вам хорошо провести время на конференции!

– Спасибо. Повеселитесь там с подругой! Рада была с вами познакомиться.

Она сняла с верхней полки сумку и пальто маленькой старушки и протянула ей.

– Благодарю вас, милочка, – сказала старушка. – Удачной поездки вам обеим!

– И вам, – с улыбкой ответила я.

Мы вышли из самолета, я помахала Стефани и свернула налево, где, согласно указателю, ждал автобус в город, – а она двинулась к другому выходу на пересадку.

Но вместо того, чтобы идти к автобусу, нырнула в соседний выход и достала телефон, сделав вид, что просматриваю сообщения. Нужно было дать Стефани отойти подальше, а потом посмотреть, когда у нее самолет. И лететь за ней в Сан-Диего либо этим же рейсом, либо следующим. Платить опять придется наличными.

Я выпрямилась и неторопливо пошла туда, где виднелся ряд выходов, при этом оглядываясь вокруг, чтобы неожиданно с ней не столкнуться. Убедившись, что Стефани поблизости нет, метнулась в ближайшую уборную и заперлась в кабинке для инвалидов, где побольше места.

Расстегнув дорожную сумку, быстро вытащила оттуда джинсы и топик и переоделась, для пущей маскировки накинув сверху фланелевую рубашку Гленна. Затем убрала в сумочку ленноновские очки, волосы закрутила в узел на макушке, как можно выше, нацепила бейсболку и постаралась все пряди убрать под нее.

Выйдя из кабинки и взглянув на себя в зеркало, я осталась вполне довольна. Прямо другой человек! Чтобы довершить преображение, достала из сумочки косметичку и начала накладывать густые черные тени на веки и румяна на скулы.

В школе визажистов я успела походить на занятия по «трансформативному макияжу»: как с помощью макияжа сделать так, чтобы человек выглядел совсем иначе. С помощью разных основ, контурных карандашей и игры с цветом мы полностью изменяли внешность. Контурных карандашей сейчас не было, они мне не по карману. Вся косметика из «Уолгрина», по большей части просроченная, кое-что высохло и растрескалось – но что с того? Для моей цели сойдет и «версия для бедных».

На дне сумочки нашелся тюбик губной помады: оранжевый цвет, который не слишком мне идет. Пару недель назад какая-то посетительница забыла ее на раковине в туалете и за ней не вернулась, так что я забрала ее себе. Теперь и помада пошла в дело.

Закончив работу, я удовлетворенно оглядела себя в зеркале. Никто, увидев меня в аэропорту несколько минут назад и сейчас, не поймет, что это тот же самый человек! По-другому одета, по-другому причесана, в кепке, без очков, а теперь еще и ярко накрашена! Единственное, что осталось прежним, – сумочка с бахромой.

Вернувшись в кабинку для инвалидов, я открыла тележку и запихала сумочку туда, поверх одежды. Присела на тележку, чтобы примять, и наконец сумела закрыть молнию. Верх вздулся – зато теперь ничто меня не выдавало.

Я выскользнула из туалета и потихоньку двинулась вперед, стараясь держаться там, куда не смотрят, и воображая себя шпионом-ниндзя. Прижималась к стенке, не поднимала головы, в двери проходила только следом за другими. Никто на меня не смотрел – вот и отлично. Оказавшись наконец в зале с десятком выходов, я быстро нашла монитор, на котором отображались ближайшие рейсы, и разыскала рейс Стефани в Сан-Диего – найти его было нетрудно, в ближайшее время в Сан-Диего вылетал лишь один самолет.

Следующая остановка – у стойки, где девушка в форме только что закончила приветствовать пассажиров, летящих в Финикс. Она прибиралась у себя на столе, когда подошла я.

– Здравствуйте, – сказала я. – У меня только что изменились планы. Можно здесь у вас купить билет на Сан-Диего? На ближайший доступный рейс, пожалуйста.

– Разумеется! – Она что-то набрала на клавиатуре и через несколько секунд сказала: – Остался только задний ряд.

– О, не страшно. – Это мне было только на руку: в заднем ряду проще спрятаться. – Можно заплатить наличными?

– Конечно, можно.

Она с улыбкой протянула мне посадочный талон.

– Приятного полета!

Я отошла и постаралась успокоить дыхание. Это на самом деле, все это на самом деле! Теперь главное – не спалиться перед полетом и во время посадки. Едва сяду на свое место, почувствую себя более уверенно. Выходить из самолета буду одной из последних, так что Стефани вряд ли меня увидит. А если во время полета встанет и пойдет в уборную, я прикрою лицо бейсболкой и сделаю вид, что сплю.

Я осторожно приблизилась к выходам на Сан-Диего, издали оценила обстановку. Возле выходов было полно народу, люди, ждущие посадки, занимали все сидячие места – но Стефани не видать. Я прижалась к стене и огляделась.

Здесь были три сувенирных магазинчика, четыре ресторана, зона отдыха для пассажиров бизнес-класса и множество туалетов. Стефани может быть где угодно. Придется ждать. Выбрав себе наблюдательный пункт по диагонали от ее выхода, я вжалась в темный угол и замерла, неподвижная, как Будда, и настороженная, словно кошка у мышиной норы.

Примерно через четверть часа я ее увидела. Стефани шла по коридору к выходам.

Я вжалась в стену еще плотнее, стараясь занимать как можно меньше места.

Стефани обвела взглядом переполненный зал ожидания и вздохнула: свободных кресел не осталось, присесть было некуда.

Нужно подождать, пока она пройдет на посадку, и только после этого идти самой. Оставаться последней мне не хотелось – на тех, кто заходит в самолет последними, люди порой обращают внимание, недовольные тем, что из-за этих опаздывающих может задержаться вылет. Я решила все рассчитать так, чтобы проскользнуть вместе с толпой и остаться незамеченной. Дальше останется только пройти мимо Стефани в хвост – и дело сделано!

Я переоделась, накрасилась, очки сняла; пройду, не поднимая головы, – это гарантирует мне безопасность процентов на восемьдесят. Но все сильнее тревожили оставшиеся двадцать процентов. Что делать, если она меня узнает? Видимо, просто соврать, сделать вид, что это не я. Ведь если признаться, что я вдруг передумала и решила лететь в Сан-Диего… да еще и со всей этой маскировкой… нет, тут она точно заподозрит неладное!

Остается врать. Я снова принялась грызть ногти; в уме разворачивался этот пугающий сценарий. Вот я иду по проходу, а она вдруг поднимает на меня глаза и говорит: «Жасмин? Вы же Жасмин с того рейса, верно? Как вы здесь оказались?»

В памяти снова всплыла школа визажистов. Вместе со мной там училась девушка с густым южным акцентом. Мне всегда нравился ее выговор; и теперь, в темном углу, слившись со стеной, я мысленно отрепетировала свою реплику – беззвучно проговорила, по-техасски растягивая слова: «Не-е-е, милочка, вы меня с кем-то спу-у-утали!» Будем надеяться, этого хватит, чтобы сбить Стефани со следа.

Может еще случиться, что мы со Стефани окажемся в одном ряду… но нет, это очень маловероятно. Человек, летящий в командировку за счет фирмы, не станет брать билет в задний ряд, рядом с туалетом, где невозможно откинуть сиденье. Нет, об этом можно не переживать.

Я следила, как Стефани листает журнал и что-то смотрит в телефоне. Объявили посадку на рейс, начали приглашать пассажиров в соответствии с местами – и я затаила дыхание, молясь, чтобы она не оказалась рядом со мной. Мой расчет оказался верен: Стефани зашла в самолет во второй группе – не первый класс, но все же место намного лучше моего. Я подошла ближе, встала в очередь так, чтобы за мной оставался еще десяток, и протянула девушке на выходе свой посадочный талон.

Удостоверение Стефани кололо грудь; я незаметно его поправила. Очередь двигалась к самолету; я глубоко вздохнула и надвинула бейсболку пониже, чтобы тень от козырька прикрывала большую часть лица. Очень хотелось найти взглядом Стефани, узнать, где она, но это было слишком рискованно. Если подниму голову, а она как раз в этот момент посмотрит в мою сторону, мне конец. Безопаснее глаз не поднимать. Так, с опущенной головой, глядя в пол, я вошла в самолет, прошла через весь салон – и каким-то чудом не упала в обморок.

Последние ряды были битком набиты, свободным оставалось только мое место в середине. Я двинулась туда, но тут меня остановила стюардесса.

– Знаете, верхние полки у нас тут совсем забиты. Наверное, я вас попрошу сдать тележку в багаж.

У меня чуть ноги не подкосились. Сдать в багаж? Такая возможность не приходила мне в голову. Нет, с тележкой расставаться нельзя! В ней все мое достояние, буквально все, начиная с сумки. Лишившись тележки, я останусь без единого цента.

– Э-э… – промычала я, не понимая, как преодолеть это неожиданное препятствие. Устраивать сцену и привлекать внимание нельзя – но и с тележкой я ни за что не расстанусь, даже из виду ее не выпущу. – Может быть, можно что-то придумать? – пролепетала я дрожащим голосом, сама понимая, как жалко это звучит.

– А вот здесь, рядом с моей сумкой, есть место! – приподнявшись, сообщил с широкой улыбкой какой-то немолодой мужик из соседнего ряда. И подмигнул: – Тоже терпеть не могу ждать своего багажа!

Открыв дверцу вещевого отделения у себя над головой, он поднял мою тележку и пристроил туда так легко, словно она была набита перьями. Затем подтолкнул и защелкнул дверцу.

– Ну вот, все и разрешилось! – с улыбкой сказала стюардесса, и меня охватило огромное облегчение.

Я бросила быстрый взгляд в переднюю часть салона, надеясь разглядеть там Стефани, – и, кажется, разглядела. Она, как и я, сидела в середине.

Я протиснулась на свое место и сидела там до конца полета, не вставая и не поднимая головы. Прикрыв лицо козырьком бейсболки, размышляла о том, что делать дальше. Гленн, должно быть, уже обрывает мне телефон. При этой мысли желудок сжался: вспомнилось, чем окончился мой предыдущий побег – как Гленн с воплями тащил меня за волосы к себе в машину. А теперь и вовсе взбесится: мало того, что я сбежала, – еще и лишила его стейка на ужин!

Отвечать на его звонки я не собиралась. Пожалуй, просто заблокирую номер, чтобы он меня не доставал. Врать о том, где я и что я, больше незачем: прошло время лгать, настало время просто исчезнуть.

Но теперь у меня новый план – безумный план, пришедший в голову несколько часов назад. Заполучить банковские карты Стефани. А может быть, и не только… Может быть. Безумная идея, не стоит всерьез на такое рассчитывать – лучше ограничиться картами… да, рассчитывать только на карты – но, пожалуй, предпринять кое-что еще. Просто на всякий случай.

Мне хотелось записать свой план, чтобы ничего не упустить. Но это слишком рискованно: вдруг кто-нибудь из соседей заглянет через плечо? Придется все держать в голове. Кусая ногти, я снова и снова прокручивала в уме порядок действий. Приземляемся; схожу с самолета; арендую минивэн – тут мне пришло в голову, что стоит, просто на всякий случай, взять машину с подъемником для инвалидной коляски; выясняю, какой из отелей «Хилтон» расположен в Ла-Джолле, в пяти милях от пляжа; подыскиваю дешевый мотель в нескольких милях оттуда; нахожу «Уолмарт», покупаю ножницы, краску для волос, резиновые перчатки и самый большой чемодан, какой найду. И еще, пожалуй, какие-нибудь шмотки поприличнее нынешних, чтобы сойти за важную персону.

Следующий мой шаг – явиться среди ночи в отель к Стефани. И дальше… о том, что дальше, я старалась не думать. Я знала, на что решаюсь, понимала, что придется на это пойти – без этого план не сработает, – но от одной мысли об этом сжималось все внутри. Что, если ничего не выйдет? А если выйдет? Тут не знаешь, что страшнее! Но я мчалась к своей цели, как на автопилоте, – и сейчас уже ничто меня бы не остановило.

Любой неверный шаг может меня погубить, думала я. Надо сосредоточиться. Не забегать вперед: все внимание – к тому, что делаю сейчас. В конце концов, если станет слишком страшно, всегда можно сдать назад. Отказаться от плана. Но я уже понимала: ни за что не откажусь. Вот он, единственный настоящий шанс сбежать от Гленна, от матери, от брата и сестры – от всех и вся. Нет на свете ни единого человека, без которого я не смогу обойтись. Конечно, буду скучать по Анне и другим девчонкам из бара, но друзья – дело наживное. Что я, в Мексике не найду, с кем потусоваться?

Деньги. Всего лишь первый день моего путешествия, а деньги сочатся сквозь пальцы, словно кровь из раны. Билет до Сан-Диего, аренда минивэна, номер в мотеле, чемодан, краска для волос – все эти расходы, которых еще утром я и не предполагала. Вот почему придется сделать то… то, что придется сделать. В первую очередь от Стефани мне нужно бабло. Остальное тоже пригодится, но без бабла вообще все бессмысленно. Если бы удалось вместе с удостоверением Стефани прихватить ее кредитку, стала бы я все это затевать? Не уверена. Впрочем, тогда мне достались бы одни лишь деньги, да и то не все. При ней остались бы ноутбук, телефон, шикарный костюм и прочее, чему я завидовала, что так отчаянно мечтала присвоить…

«Она ведь, кажется, неплохая тетка, – думала я, кусая ногти. – Но все равно. Все равно это вторая Эллисон, только взрослая. Девочка, у которой всегда все было: любящая семья, дорогой шампунь, солидные суммы на счетах… Почему у нее все, а у меня ничего?

Довольно она пожила сытой, благополучной жизнью! Теперь мой черед. Надоело, что все хорошее в жизни достается другим!»

Наверняка училась Стефани в какой-нибудь частной школе, потом в первоклассном колледже – платили за все, разумеется, родители. Вышла замуж за красавчика, капитана спортивной команды. Идеальная беременность, чудный ребенок. На День благодарения все родные собираются вместе за уютным столом, и в камине трещат дрова; после праздничного ужина садятся за настольные игры, смеются и обмениваются шутками, понятными только в кругу семьи, и угощаются домашним тыквенным пирогом с солидной порцией взбитых сливок – свежих взбитых сливок, а не из банки, какие только и доставались мне…

Спорить могу, стенной шкаф у нее размером с отдельную комнату – и сколько же там всякого дорогого шмотья! И ювелирки тоже. Представляю себе и ее дом, и всю ее жизнь. По выходным сплошные банкеты, открытия выставок и бог знает что еще. Чем больше я об этом думала, тем сильнее злилась. Пора и мне пожить на халяву! Всех переиграю, всех перехитрю – от Гленна до Стефани! Просто надо действовать продуманно. Не спешить, не забегать вперед. Один шаг выполнен – перехожу к следующему.

Когда самолет сел, снаружи было уже темно. Трудно поверить, что вместо Денвера я оказалась в Сан-Диего, что весь сегодняшний день прошел совсем не так, как ожидалось! Взглянув вперед, я увидела, как Стефани и прочие пассажиры встают, достают с верхних полок свой багаж. Ярко блеснула голубая сумочка, когда Стефани надела ее через плечо.

– Я достану вашу тележку, – предложил тот улыбчивый мужчина. И действительно ее достал, поставил на колеса и даже повернул ручкой ко мне, чтобы удобнее было взяться. – Вот, держите!

От отеческой заботы этого незнакомого человека у меня на миг больно сжалось сердце.

Достав из кармана телефон, я вышла из авиарежима. Через несколько секунд на экране высветились значки: восемь новых текстовых сообщений и шесть голосовых. Можно было не открывать – и так ясно, от кого и что внутри. Все от Гленна, одно другого свирепее. И все же, не удержавшись, я включила первое голосовое.

– Жасмин, детка, ты где? Я так тебя люблю! Не надо так со мной. Что ты себе думаешь? Милая, возвращайся домой! Обещаю, я больше так не буду…

Шестое и последнее звучало совершенно по-другому:

– Ты что, блин, серьезно?! Пообещала стейк, а сама свалила? Ну погоди, Жасмин! От меня не спрячешься! Я тебя на краю света найду! Выслежу, как зайца! Из-под земли достану, слышишь, сука? Тебе это с рук не сойдет!

Меня пробрала дрожь. Гневный голос Гленна напомнил о моей задаче: скрыться от этого психопата раз и навсегда. Иначе, если действительно «выследит»… вспомнилась охотничья винтовка у него на стене – и на миг все тело онемело от ужаса.

Но я напомнила себе: прежняя Жасмин осталась в Мэдисоне, а новая Жасмин ничего не боится. Удалила все голосовые, нашла имя Гленна в «Контактах» и заблокировала. Не хочу больше слышать его голос, не хочу ничего о нем знать! Гнев на Гленна укрепил мою решимость. Найдя взглядом в толпе Стефани, я мысленно обратилась к ней: «Прости, но без этого мне не обойтись. Сама видишь, это единственный выход. Женщины должны помогать друг дружке, верно? Вот ты мне и поможешь».

Все мы сошли с самолета. Стефани, далеко впереди меня, свернула к багажной ленте. Я двинулась туда, куда указывала стрелочка с надписью «Аренда автомобилей». Чтобы найти машину с подъемником, пришлось обойти несколько стоек. Получив ключи, я присела на парковке, открыла гугл-карту, нашла все отели «Хилтон» в Сан-Диего и, прикинув расстояние до побережья, вычислила, где поселится Стефани. Теперь мотель для меня. Нашла один в миле от «Хилтона». И в том же квартале есть «Уолмарт». Отлично! Я завела мотор и поехала туда, повторяя про себя: «Я в Калифорнии, я в Калифорнии, за полстраны от Гленна – и скоро буду еще дальше».

Даже в темноте Сан-Диего совсем не походил на Мэдисон. Здесь было теплее, чувствовался ветерок с моря, вдоль тротуаров высились пальмы. Люди выходили на пробежку в футболках и шортах; мимо просвистел ярко-алый поезд легкого метро; вдоль дороги стояли невысокие дома с черепичными крышами в испанском стиле, многие выкрашены в непривычный кремово-персиковый цвет. Другой мир, совсем другой – и я не могла дождаться, когда же, заполучив деньги и приличные шмотки, как следует его распробую.

В «Уолмарте», остановившись перед полками с краской для волос, я незаметно вытянула из лифчика удостоверение Стефани и вгляделась в ее фотографию. Такой цвет я бы назвала «средний шатен» – и действительно, оттенок с таким названием нашелся на полке. Добавив к краске парикмахерские ножницы, резиновые перчатки, самый большой чемодан, какой здесь нашелся, на вешалке с уцененной одеждой – приличный скромный топик, новую сумочку скучного бежевого цвета, а также диет-колу и пакетик вяленого мяса, чтобы поддержать силы, я доехала до мотеля, заселилась и принялась за дело.

Встав перед зеркалом, я мысленно попрощалась со своей блондинистой шевелюрой и начала резать. Сперва укоротила до нужной длины и подровняла, чтобы прилично смотрелось и спереди, и сзади, потом взялась за краску. Легла она без проблем, но дальше нужно было полчаса подождать; я переключала каналы, нервно отщипывала кусочки от вяленой говядины и прихлебывала колу. Есть не хотелось, желудок скручивало узлом. Я отложила мясо и вместо него принялась за собственные ногти, обдумывая следующий ход в своей шахматной партии.

Еще не было одиннадцати – а мне требовалось дождаться глубокой ночи, когда Стефани точно уснет. Любая конференция начинается самое позднее в девять, так что Стефани наверняка постарается заснуть не позже двух. Кроме того, понятно, что заселилась она во время вечерней смены в «Хилтоне». Мне надо дождаться, когда заступит на работу ночная смена – на всякий случай, чтобы, увидев меня, никто не заметил между нами разницы. Я сама работала в отелях и знаю, что ночная смена выходит на работу в 2:30, а в 10:30 ее сменяет дневная.

Снова достав из лифчика удостоверение Стефани, я долго изучала ее фотографию, а затем свое отражение в зеркале. В самом деле, мы с ней удивительно похожи – особенно на взгляд человека, который ни меня, ни ее раньше не встречал. Знакомые, конечно, могут заметить, что я немного стройнее, что у меня более острый подбородок и шире расставлены глаза; но носы у нас совсем одинаковые, а всего остального человек, не видевший прежде нас обеих, наверняка не заметит. Тем более Стефани сама мне говорила, что никого из участников конференции не знает.

Я шагнула под душ, чтобы смыть излишек краски, и включила обжигающе горячую воду. Смою заодно и Гленна, и все свое прошлое! Тщательно вымылась с мылом и мочалкой, избавилась от румян, густых теней и оранжевой помады – и смотрела, как вода, окрашенная коричневым, стекает в водосток и уносится прочь.

Стефани сейчас всего в миле от меня, готовится к конференции – и, разумеется, знать не знает о моем плане. Но что же делать? Мне жаль ее, правда, жаль, но другого выхода просто нет. И потом, я ведь попросила помощи у бабушки – и оказалась с этой женщиной в одном ряду! Что это, если не знак с небес? Очевидно, вселенная хочет, чтобы Стефани пришла мне на помощь… пусть и таким способом.

Высушив волосы под крохотным феном, закрепленным на стене в ванной, я переоделась в самое приличное, что у меня было, включая купленный в «Уолмарте» топик. Тонкий и легкий, с цветочным рисунком и простым вырезом, выглядел он куда лучше моих собственных вещей, по большей части грязных и мятых. Да, в таком топике я вполне сойду за участницу конференции, приехавшую позже остальных. Сумку с бахромой в отеле светить не стоит. Мало того, что вид у нее совсем не деловой; в холле отеля наверняка есть камеры, и если что-то пойдет не так – не должно быть никаких признаков, по которым Стефани сможет меня опознать.

Я вытащила из бумажника собственное водительское удостоверение, вместо него вставила в прозрачный кармашек удостоверение Стефани, а свое спрятала в лифчик; бумажник положила в новую бежевую сумочку и вернулась в ванную, чтобы накраситься. На этот раз постаралась максимально воспроизвести то, что видела на фото Стефани и вживую, глядя на нее в самолете. Розовая помада, нейтральные тона. Ничего кричащего, ничего привлекающего внимание. Скучный деловой макияж. Закончив, отступила на шаг, полюбовалась своей работой, поворачивая голову так и этак. Сходство в самом деле поразительное! Улыбнувшись своему отражению, я выключила свет в ванной и вернулась на кровать.

Еще не было и полуночи, так что я легла – осторожно, чтобы не смазать макияж – и закрыла глаза, решив, что постараюсь расслабиться. Под сомкнутыми веками заплясали сцены из недавней жизни. Шумное веселье в баре; первые дни с Гленном, когда по утрам он готовил мне оладьи и приносил в кровать. Или открывал для меня дверцу машины. «Вот и молодец, Жасмин, – сказала я себе. – Не думай о плохом. Только о хорошем».

Я уже уплывала в сон.

Но вдруг из темноты вынырнуло лицо Эллисон с алыми губами; она хохотала, как тогда, на вечеринке, запрокинув голову и вертя кошачьим хвостом. А за ней Гленн – тоже хохочет-заливается, как тогда, когда придушил меня подушкой. Я распахнула глаза и села, дрожа и вглядываясь во тьму.

Отдыхать больше не хотелось. Я опрокинула в себя остатки диет-колы, сняла с чемодана все ярлычки, переложила туда кое-что из своей одежды, а также бейсболку и косметичку – на случай, если они мне понадобятся, – и вышла на улицу, где ждал меня минивэн.