После конференции
После того, как шеф Ньюман позвонил мне среди ночи, чтобы рассказать о Тренте, уснуть я уже не мог. Реджи Ньюмана я знаю много лет, и по «Ротари-клубу», и по мероприятиям в День полиции. Отношения у нас с ним теплые. Кстати сказать, это я на прошлой неделе настоял на том, чтобы Трент отправил репортера для освещения баскетбольного матча между полицейскими спортивными клубами. Вообще-то наш директор студии новостей такие сюжеты не одобряет – по его мнению, это «лайтовая ерунда», на которую не стоит посылать корреспондентов. Однако в последнее время наш новостной эфир тонет в море криминала, вот я и решил дать зрителям какую-то разрядку. Откровенно сказать, иногда я сомневаюсь, тот ли человек Трент, что способен вести наш канал в будущее, – но ему неизменно удается меня удивить: как, например, сегодня, когда он сумел очаровать людей из «Мегаматраса», да еще и бросился на помощь Ханне. В такие минуты я соглашаюсь: Трент – тот, кто нам нужен.
Сплю я обычно крепко, и теперь проснулся только после пятого звонка. Неуклюже нашарил на тумбочке телефон, стараясь не потревожить Максин, – и, хоть еще и не совсем проснулся, ясно понимал, что ради хороших новостей в такое время не звонят.
– Алло! – сиплым со сна голосом сказал я.
– Билл, это шеф Реджи Ньюман. Простите, что беспокою среди ночи, но у меня новость, которую вам стоит знать…
Первая мысль была: «Откуда у него мой номер?» Но, должно быть, для полиции такие вещи не секрет. Вторая мысль: что такое могло произойти, ради чего шеф полиции звонит в такой час мне, директору телеканала? Определенно даже не массовое убийство и не обрушение здания – что-то похуже. О таких происшествиях обычно сообщают новостникам. Почему бы не разбудить Трента?
– Да, шеф Ньюман… ничего страшного… а который час? – спросил я, нашаривая очки.
– 3:53. Я бы не стал вас беспокоить, но это срочно…
И дальше он мне все рассказал. Едва ли возможно описать чувства человека, узнавшего, что его доверенный сотрудник сидит сейчас в отделении полиции, обвиняемый в убийстве.
И что против него есть серьезные улики.
Словно каратист, ребром ладони разбивающий кирпич, это известие разрезало мой мир на до и после. Я понимал: ничто уже не станет прежним. Наступает один из переломных моментов в моей карьере – если не в жизни.
Несколько следующих часов прошли как в тумане. Я звонил своему боссу, потом его боссу, потом боссу босса, дошел до директора всей нашей компании – и всех умолял помнить, что человек невиновен, пока не доказано обратное; потом, когда новость разлетелась по городу, пытался успокоить подчиненных Трента; принимал звонки коллег из других городов, выражавших потрясение и сочувствие; от некоторых людей, напротив, звонков не получал (в таких-то ситуациях и познаются друзья); утешал Ли и других ведущих, рыдающих на рабочем месте; отводил в сторону Хорхе и отдавал ему распоряжения – ведь, как бы там ни было, мы должны продолжать работу и выпускать новости в эфир; отбивался от эйчара, который звонил мне каждый час и спрашивал, нет ли новостей; отбивался от пиарщиков, предлагающих немедленно сделать заявление для прессы; наконец выпустил заявление, в котором сказал только, что мы в курсе ситуации и готовы всеми силами содействовать расследованию; и все это время, каждую секунду, не переставал ломать голову над тем, что же произошло и как такое вообще возможно.
А потом пришло голосовое сообщение от представителя «Мегаматрасов»:
– Билл, должен признаться, все мы потрясены и в ужасе от такого поворота событий. Как вы знаете, мы – компания, которая гордится своими ценностями. До сегодняшнего дня вы были для нас самым вероятным выбором. Но теперь, хоть мы и никого не обвиняем до суда, полагаем, что вкладывать средства в рекламу на Эн-би-си-шесть в сложившейся ситуации было бы неуместно. Мы приобретем рекламное время на других трех городских телеканалах, в особенности на Втором. Их система ценностей намного ближе к нашей. Спасибо за то, что уделили нам время.
После этого я звонил им три раза, надеясь уговорить передумать, – но в «Мегаматрасах» не снимали трубку.
Вечером в среду полиция провела вторую пресс-конференцию, на которой назвала имена двух возможных жертв, женщин по имени Стефани Монро и Жасмин Литтлтон. Ни о той, ни о другой я никогда не слышал. Стефани, как сообщили, была вместе с Трентом на конференции. Всю ночь я не спал и ходил по кабинету. Чего только не делала Максин – наливала мне коктейль, предлагала снотворное, разминала плечи, – ничто не помогало. Наконец она ушла в спальню, а я остался, меряя комнату шагами и останавливаясь лишь для того, чтобы просмотреть новостные сайты в поисках каких-нибудь крох новой информации.
Ти-эм-зет пообещала интервью с людьми, работавшими в отеле во время конференции; наши конкуренты принялись копаться в прошлом Трента и обнаружили там развод, штрафы за превышение скорости и вождение в нетрезвом виде; Си-эн-эн со ссылкой на свои источники в полиции сообщали, что тела не найдены, но обнаруженные улики стопроцентно указывают на виновность. Сайт под названием «Джи-ти-ви», публикующий сплетни из телевизионной индустрии, процитировал какого-то «инсайдера с Эн-би-си»: этот аноним характеризовал Трента как неприятного человека, склонного издеваться над нижестоящими и домогаться женщин-подчиненных. Вышла в эфир подруга бывшей жены Трента с известием, что Катрина едва не оформила охранный ордер, поскольку муж применял к ней физическое насилие. Обо всем этом я слышал впервые.
Несмотря на бессонную ночь, в четверг нужно было собраться с духом и идти на работу. В середине утра я подошел к автомату за банкой кока-колы – второй за сегодняшний день – и встретил там нашу корреспондентку Ханну. Вид у нее был совсем измученный. Подозреваю, сам я выглядел не лучше. Я остановил ее в коридоре.
– Как вы, Ханна? Видел ваши репортажи на фоне дома Трента. Должен сказать, в этой нелегкой ситуации вы отлично держитесь.
На мой взгляд, директору канала стоит иногда разговаривать с рядовыми подчиненными и особенно подбадривать молодых сотрудников. Пусть чувствуют, что их замечают и ценят.
– Спасибо, – ответила она тихо, не поднимая глаз. – За все время, пока я работаю, это было самое сложное задание.
– Не сомневаюсь, – ответил я самым доброжелательным, успокаивающим тоном. – Помните: никто не виновен, пока его виновность не установлена судом в законном порядке. Но да, для вас это должно быть особенно тяжело, если вспомнить, что Трент сделал для вас во вторник.
Ханна вздернула голову и поглядела на меня.
– Простите, что?
– Когда Трент выехал к вам «в поле», чтобы морально поддержать. Знаете, для всех в нашей компании чрезвычайно важно психическое здоровье сотрудников. Для обеспечения психологической безопасности мы делаем все возможное. Все мы здесь в одной лодке, и, если что, моя дверь для вас всегда открыта…
– Во вторник? – Она что-то напряженно припоминала. – М-м… может быть, вы перепутали меня с другим репортером? Я никогда не встречалась с Трентом вне офиса.
– Вы уверены? – переспросил я. – Он рассказывал, что бросился вам на помощь…
– Никогда не видела, чтобы Трент выезжал вместе с нами в поле, – повторила Ханна, явно недоумевая. – И не думаю, что его особенно волнует наше психическое здоровье. Однажды он при мне сказал, что все это «бабская фигня», а мужчины, мол, такой ерундой не заморачиваются.
– А… э… должно быть, я его не понял. Извините.
Я быстро пошел прочь; голова у меня гудела от этой новой информации. Трент мне солгал. Зачем? Для чего было выдумывать историю про Ханну? Где он был на самом деле? Что, если это как-то связано с убийствами? Господи Иисусе, что вообще произошло?!
Вернувшись к себе в кабинет, увидел на телефоне новое голосовое сообщение. Надеясь, что это от «Мегаматрасов», что они все-таки готовы выслушать мои аргументы, я нажал кнопку «воспроизведение». Однако услышал незнакомый низкий женский голос:
– Добрый день, меня зовут Дороти Робинсон, я директор студии новостей канала Эй-би-си-семь в Бостоне. Понимаю, что вам сейчас и без меня нелегко, но хочу поделиться информацией, которая может оказаться важной. Я звоню не только от своего имени, но и от имени и по просьбе моего коллеги Алана Козински. На прошлой неделе мы с ним были на Форуме новостников в Сан-Диего вместе с Трентом. Сидели с ним за одним столом. Мы уже поделились своими наблюдениями с полицией, но, думаю, и вам стоит знать, что часть конференции Трент пропустил. В первый день после перерыва он просто встал и ушел – и в тот день уже не возвращался. Пропустил всю дискуссию о психологической безопасности сотрудников – пожалуй, ключевую часть этого мероприятия. Я готова рассказать и о других наших наблюдениях. Если это не слишком смело с моей стороны, то попрошу вас мне перезвонить. Просто считаю, что вы, как начальник Трента, должны знать о происшедшем как можно больше.
Разумеется, я тут же перезвонил.
Я слушал о том, как при появлении Стефани Трент немедленно принялся пожирать ее глазами и откровенно с ней заигрывать, и внутри у меня все переворачивалось. По словам Дороти, Трент не вел никаких записей, еще до начала сессии о психологической безопасности ушел, не сказав ни слова, и вернулся, когда работа уже закончилась. Перед ужином много выпил, сделался громогласен и шумен, отпускал безвкусные шутки, смущавшие окружающих, а на следующий день явно страдал от похмелья… К концу этой беседы я кипел от ярости.
Оказывается, на сессии по психологической безопасности Трент не был вообще! Интересно, как он собирался подготовить для меня доклад? При помощи «Гугла»? Это его первая ложь, вторая – насчет Ханны. Дважды Трент сказал, что был в одном месте, когда на самом деле был… непонятно где. И этого мало – мне позвонила Мэри, секретарша Трента, и сообщила: Трент попросил ее соврать в понедельник, сказав, что еще не вернулся, тогда как на самом деле он лежал дома больной.
Для меня ложь абсолютно неприемлема. Если ты ошибся – честно в этом признайся. Я могу простить ошибку, но не вранье. И где же он был на самом деле? Может быть, как раз в это время совершал что-то противозаконное? Даже если Трент не виновен в убийстве, определенно он внес свой вклад в потерю контракта с «Мегаматрасами».
Я снова снял трубку и набрал номер эйчара.
– Увольте Трента Маккарти. Не будем ждать суда. Увольняем его немедленно.
Никогда еще, избавляясь от сотрудника, я не испытывал такого облегчения.