Танковый завод — грохочущий, скрежещущий, ревущий организм! И из его ворот выходили все новые и новые боевые машины, которые были так нужны фронту. Здесь пахло соляркой, раскаленным металлом и пылью, здесь время измерялось не часами, а планом. И в этом адском ритме Михаил Сосновский почувствовал себя своим. Он не спал половину ночи, настраиваясь, вдумываясь в обстановку. Завтра он для всех на заводе будет не майор госбезопасности, а просто Михаилом Юрьевичем, инженером из наркомата, приехавшим с очередной рутинной проверкой. Льняная светлая летняя пара сидела на нем чуть мешковато, как на штатском. Сосновский старался казаться спокойным человеком, не настырным, делающим свое простое дело. Конечно, наступит момент, когда ему придется вместо командировочного удостоверения из наркомата показать служебное удостоверение сотрудника НКВД, но лучше бы это произошло как можно позже.

Шелестов стоял в цеху и, заложив руки за спину, смотрел, как козловый кран перемещает корпус «тридцатьчетверки» без башни и гусениц. Когда Сосновский обратил на него внимание, он еле заметным кивком попросил его подойти.

— А? Какая махина! — кивнув на танковый корпус, сказал Шелестов. — И ведь все руки человеческие делают, головы инженеров наших придумывают! Каково, а?

Сосновский, прижимая рукой папку с бумагами, пожал плечами, подыгрывая своему командиру и ограничиваясь ничего не значащими междометиями. Шелестов понизил голос, но так, чтобы в этом грохоте и шуме сборочного цеха стоящий рядом Михаил разобрал слова.

— Найди здесь технолога Ларису Викторовну Постышеву. Ее местный оперуполномоченный подозревает в причастности к саботажу или даже вредительству.

— Доказательно подозревает? — сразу же спросил Сосновский.

— У нее отца в 37-м расстреляли по 58- й. Девочка пыталась добиться оправдания, не отказалась от него, несмотря на давление в комитете комсомола. Кстати, из комсомола ее исключили, но она сумела поступить в институт, получить профессию инженера и работает здесь. Непростая девочка. Присмотрись с ней, пообщайся. Если она честный работник, да еще с сильным характером, она для нас незаменимый помощник.

Сосновский молча отошел от Шелестова. Так, обмен эмоциями, ничего не значащий разговор для окружающих. Да и никто особенно не обращал внимание на них в цеху. Люди работали! Сосновский думал о Постышевой, на которую посоветовал обратить внимание Шелестов. Михаил уже налаживал контакты, общался кое с кем из инженеров завода, но там ему приходилось работать наугад, просто разбираться в том, как идет работа, что является причинами сбоев, как это понимают инженеры, рабочие, руководители производства. А тут конкретная «наводка» на технолога. Лариса Постышева, технолог цеха сборки, дочь врага народа, расстрелянного в 37-м. Местное управление НКВД, значит, зацепилось за нее и копает под технолога. Дочь врага народа, значит, она и может быть причиной участившегося брака, мелких, но досадных нестыковок в документации — все вполне можно списать на вредительство. И человек подходящий есть. И не важно, что Постышеву десятки раз проверяли и перепроверяли, пока она поступала и, кстати, поступила в институт, пока училась и когда попала на работу в Нижний Тагил на оборонное предприятие. Кто-то проморгал врага народа? Да нет, просто встречались Постышевой в жизни нормальные люди, которые понимали, что бывают и ошибки, и что дочь не отвечает за отца.

Да, цепкая тень отца легла на дочь. Михаил сразу усомнился, что эта Постышева могла быть вредителем. Вредители обычно действуют тоньше. А тут все слишком прямолинейно, слишком на поверхности. Он чувствовал, что здесь, если и есть в чем-то вина этой Постышевой, то все равно нет злого умысла. Тут что-то иное. И потому действовать решил не с помощью давления, а с помощью сближения. Нужно было понять не «преступницу», а человека.

Он нашел ее в полутьме конторки, притулившейся к стене огромного цеха. За листом фанеры, заваленным кальками и техусловиями, сидела молодая женщина в серой рабочей спецовке. Нет, не женщина, все же девушка. У Постышевой было усталое заострившееся лицо, на котором слишком взрослые, знающие глаза казались чужими. Темные волосы, туго стянутые в узел под черным беретом, на пальцах следы плохо стертой смазки. А руки у девушки были красивые, с длинными пальцами, но на суставах проступали ссадины и следы солярки. Она что-то яростно исправляла в спецификации, ее карандаш двигался быстрыми, уверенными штрихами.

Михаил подошел, слегка кашлянув.

— Извините за беспокойство. Технолог Постышева?

Она взглянула на него. Взгляд был быстрым, внимательным, без интереса. Но все же в нем Сосновский уловил настороженность.

— Я. Что вам? — Девушка снова опустила глаза на документацию.

— Михаил Юрьевич Сосновский, наркомат. Прибыл для консультации по узлу крепления бортовой передачи на вашем участке. Слышал, лучшего специалиста по допускам и посадкам здесь не найти.

Это была лесть, но тонкая, построенная на факте. Он уже знал, что ее дипломная работа в индустриальном институте как раз касалась прецизионных пар. Лариса чуть отодвинула лист. Настороженность не исчезла, но в глазах мелькнул профессиональный азарт.

— Проблема с задирами на валах? — спросила она сразу, без предисловий.

— Именно, — ухватился Сосновский за интерес технолога, успев перед этим покопаться в заводской технической библиотеке и пообщаться кое с кем из инженеров, чтобы быть в курсе работы завода. — И с вибрацией на высоких оборотах. Допуски в чертежах одни, а на практике…

— А на практике, — перебила она, и в голосе прозвучала горькая нотка, — сталь идет третьего сорта, рабочие выматываются за две смены, а контролеры ОТК гонят брак, лишь бы план не сорвать. И валы точат уже не по шестому, а по седьмому классу точности, потому что фрезы старые.

Она говорила резко, будто выговариваясь. И в этом была первая победа Михаила — она заговорила с ним не как с чиновником, а как с инженером, который может ее понять. Он сделал вид, что смущен такой откровенностью.

— Прямо по живому режете, Лариса… как по отчеству?

— Просто Лариса. Отчества у меня, как вы наверняка знаете, для официальных лиц не существует, — отрезала девушка, и в воздухе повисло невысказанное: «Вы же все про меня знаете».

Михаил не стал отнекиваться. Он кивнул, тяжело вздохнул, скорбно сведя брови над переносицей.

— Знаю. Но здесь, у токарного станка или на сборочной линии, важны не анкеты, а умение. Мне нужна ваша помощь как специалиста. Не как… — он запнулся, подбирая слова, — не как еще кого-либо.

Он увидел, как ее пальцы чуть дрогнули на карандаше. Постышева снова посмотрела на него, и теперь в ее взгляде было не только подозрение, но и тень любопытства, смешанная с болью. Этот человек из наркомата не пытался давить, не совал ей в лицо клеймо «дочери врага народа». Он говорил о ее работе, об общем деле.

— Хорошо, Михаил Юрьевич, — сказала Лариса тише. — Покажу вам журналы брака и свои расчеты. Только имейте в виду: мои предложения по изменению техпроцесса начальство отклоняет. Считают, что это затягивает цикл.

— А я, может, и не начальство, — мягко улыбнулся Сосновский. — Я инженер. Давайте разберемся вместе.

Он потянулся за стулом, поставил его рядом с ее конторкой, не напротив, а сбоку — как союзник, а не как проверяющий. Склонился над разложенными ею чертежами, пахнущими свежей типографской краской и ее духами — легкими, неуловимыми, как воспоминание о другой жизни.

И вот они уже склонились над одним листом, их головы почти соприкоснулись. Он задавал точные, умные вопросы. Она отвечала сначала сдержанно, потом все оживленнее, водя пальцем по сложным схемам, ее голос стал терять металлическую остроту, в нем проступала увлеченность. Михаил слушал, кивал. Он повторял профессиональные замечания, которые слышал от инженеров, и Постышева верила, что этот человек действительно разбирается в вопросе. Ей очень нравилось, что инженер из наркомата так внимательно ее слушает и кивает. Значит, соглашается с ее умозаключениями. И в какой-то момент, глядя на ее оживленное, одухотворенное работой лицо, Михаил стал ловить себя на мысли, что забыл об оперативной работе, о слежке, о подозрениях, о досье. Перед ним просто талантливый, сильно уставший, даже измученный, но не сломленный человек.

«Вредитель? — подумал Сосновский. — Сломленная? Нет, такую не сломаешь!» Он наблюдал, как девушка с жаром доказывает необходимость замены одной лишь марки смазки. Нет, размышлял Михаил, здесь что-то другое. Отчаяние? Желание доказать свою необходимость любой ценой? Или просто горькая правда профессионала, которую принимают за саботаж?

— Лариса, — проговорил вдруг Сосновский, отрываясь от чертежа. — Давайте завтра, в промежуток между сменами, пройдемся по цеху вместе. Посмотрим на процесс производства вживую. И… может, в столовой поговорим. Вам, наверное, тоже нужен свежий взгляд со стороны.

Сосновский вовремя отвел взгляд, снова уткнувшись в чертежи, чтобы не выдать себя. Он это хорошо заметил, почти сразу, как Постышева замерла. В ее глазах снова пробежала тень. Что это? Доверие, едва зародившееся, борется с годами заученной осторожности? Но он предложил не «пройти для беседы в отдел кадров», а «пройтись по цеху» и «посидеть в столовой». Это была человеческая, почти дружеская интонация.

— Хорошо, — наконец ответила Лариса. — Тогда после шести.

— После шести, — охотно согласился Михаил, вставая.

Контакт налаживался. Первый, самый трудный шаг был сделан. Профессиональный интерес, видимое согласие с ее мнением. Постышева должна была это понять и пойти на контакт. Хорошо! И, возможно, что-то большее, чего он сам себе пока не решался признать — дело Постышевой может оказаться делом не о разоблачении, а о спасении. И это может оказаться очень важным…

Виктор Буторин в этот момент работал в сборочном цеху, сверяя работы с технологической картой, контролируя допуски. Он видел, с какой самоотверженностью трудятся рабочие, с какой радостью они смотрят на каждый выходящий из ворот цеха танк, отправляющийся на полигон для обязательного прогона по ровному участку на максимальных оборотах двигателя, на «полосе препятствий». Казалось бы, что на этом этапе никаких сбоев быть не должно, но тут мимо Буторина пробежал начальник цеха Леваков с одним из инженеров. Они запрыгнули в открытую запыленную «эмку» и помчались к полигону. И только теперь Буторин заметил, что на полигоне произошла какая-то заминка. Судя по всему, там остановились два танка.

Буторин приложил руку козырьком к глазам, пытаясь рассмотреть, что происходит возле танков. Но когда мимо пробежали двое мотористов из цеха и полезли в кузов «полуторки», он догнал их и вскочил на подножку машины. Когда полуторка с дизелистами подъехала к танку, возле которого копошились начальник цеха, инженер и водитель-испытатель, Буторин обратил внимание, что Леваков посмотрел на него с неудовольствием и даже каким-то страхом.

— Что стряслось, Петр Афанасьевич? — спросил Буторин, подходя к корме танка, где рабочие уже снимали решетку воздухозаборника.

— Да ерунда, Виктор Алексеевич, — попытался улыбнуться начальник цеха. — Разберемся. Скорее всего, какая-то мелочь.

Заявлять о том, что причиной остановки сошедшего с конвейера танка на испытательном полигоне была какая-то мелочь, — легкомысленно и опасно. Тем более представителю своего же наркомата, который приехал с контрольной проверкой. Но Буторин не стал разыгрывать из себя большого начальника, он полез к мотористам и через несколько минут был уже по локоть в моторе, пытаясь понять причину остановки.

— Давай, пробуй! — не выдержав, стал требовать Леваков, когда рабочие сменили топливный, воздушный и масляный фильтры.

— Подождите бестолково гонять дизель, — остановил Буторин начальника цеха, осматривая снятые фильтры. — Воздушный чистый, а эти надо в лабораторию.

— Похоже, топливо поступает с перебоями, — заключил один из мотористов.

— Мне тоже так кажется, — согласился испытатель. — На каком-то этапе вдруг дергать начал, тяга упала, а потом вообще встал.

— Черт, давайте сюда тягач, — проворчал начальник цеха. — Только этого мне не хватало…

Буторин, вытирая руки ветошью, посмотрел на Левакова. Как он сказал: «Только мне этого не хватало?» Вот она где причина кроется. «Мне», а не «нам»! Остальных людей не существует, вот этих, кто сутками не выходит из цехов, недоедает и недосыпает, чтобы выпустить как можно больше танков из ворот завода! Как же быстро порой начальники обрастают подобной «коростой самомнения» на своих начальственных местах. Причем чем выше его кресло на иерархической лестнице того или иного ведомства, тем больше выпячивается вот это «я», возносящее над всеми остальными. Царь, бог и отец, владыка! А ведь из-за таких вот отвечать приходится и подчиненным, которых это «я» и не одолевало, кто честно трудился на своем месте, но во всем зависел от таких вот начальников, которых беспокоит только свое кресло, свое положение. Присмотреться надо к нему, понять, что это за гусь.

Решение остановить конвейер было тяжелым, но иного выхода никто не видел. Двигатели В-2, готовые к установке на «тридцатьчетверки», проверяли снова и снова. Прибежал даже заместитель директора завода Юрлов. Буторин посмотрел на его побелевшее лицо, увидел, как Юрлов орет на всех, брызгая слюной, и хватается то и дело под пиджаком за сердце. Но возобновить установку двигателей на танки после случаев их остановки сразу на первом пробеге было глупо. И такого приказа, несмотря на страх за собственную жизнь, никто так и не отдал.

Наконец из лаборатории пришло первое заключение — металлическая микростружка в топливной системе двигателя. Буторин по поведению Левакова понял, что заключение может иметь неприятные последствия. В кабинет начальника цеха как вихрь ворвался человек с лысым черепом и маленькими усиками под носом. На нем был полувоенный френч, на ногах хромовые сапоги. Голова и лицо человека блестели от пота и, кажется, от гнева.

— Леваков, ты что, спятил! — взорвался мужчина, в гневе размахивая руками. — Почему у тебя в цеху стоят готовые танки, почему они не выходят на полигон, почему в цеху скопились двигатели, почему?..

Начальник цеха опустил голову, и его лицо стало наливаться краской. Буторин смотрел на одного, на другого, не понимая, кто этот человек, ворвавшийся в комнату. И тогда оперативник рискнул вмешаться.

— Вы, простите, кто такой? — поинтересовался Буторин не очень громким голосом, но и этого оказалось достаточно, чтобы в комнате установилась напряженная тишина, как перед боем.

Лысый стал медленно поворачиваться к Буторину, начальник цеха даже немного втянул голову в плечи, глядя с некоторым страхом на представителя наркомата. Только за кого он опасался: за этого лысого человека или за самого Буторина?

— Я возглавляю партийную организацию завода, — зловещим голосом проговорил лысый, меряя взглядом незнакомца, — я стою здесь на страже интересов Родины и коммунистической партии!

— А остальные что? Не стоят? — вскинул брови Буторин. — Я вот, например, стою на страже интересов Родины и наркомата танковой промышленности в целом, а не отдельно вашего завода, товарищ. Моя фамилия Буторин, а ваша?

— Крутин, Феликс Леонидович, — откашлявшись и продолжая источать незримые молнии гнева, отозвался лысый. — Я парторг.

— Здесь вопрос сейчас чисто производственный, — снова не повышая голоса сказал Буторин, встал со стула и, подойдя к начальнику цеха, взял из его руки лист бумаги с результатами исследований. — Ну, что у нас тут? Микростружка? Что это для нас значит, Петр Афанасьевич? Решайте, как начальник цеха! Или своими силами промывать, прочищать топливную систему всех двигателей, в том числе и только что полученных, или возвращать их на станцию, отправлять назад на 76-й завод?

Когда через час работа была налажена, когда удалился возмущенный парторг, Буторин, взяв за рукав Левакова, отвел его в сторону.

— Слушайте, Петр Афанасьевич, — сказал Буторин строгим голосом, не терпящим возражений. — Давайте думать. Откуда, во время какого технологического процесса в топливную систему танкового двигателя могла попасть микростружка? Я, конечно, днюю и ночую на заводе, все время в цехах. Но я приехал и уехал, а отвечать вам! Я ведь могу и замолвить в Москве словечко за вас, но и вы дайте мне точную информацию о причинах случившегося. Даю вам сутки!

Оставив начальника цеха, Буторин зашагал в мастерские. «Странный человек этот Леваков, — думал он о начальнике цеха. — Вроде и руководитель толковый, и инженер знающий, а ведет себя порой так, как будто…» Буторин остановился, настолько ярким показалось ему сравнение, которое пришло в голову. Он смотрел, как вдоль цеха над танковыми корпусами плывет танковая башня — кран переносит ее на конвейер для установки на корпус. Башня чуть разворачивалась в воздухе, занося ствол установленной пушки то вправо, то влево. Пыталась крутиться, но все равно двигалась туда, куда надо, куда велят. Вот и начальник цеха что-то виляет, а дело свое все равно делает. Что ему мешает? Только ли объективные проблемы производства, которые он пытается решать, да еще и так решать, чтобы себя обезопасить, виноватым не оказаться. А то ведь вопрос очень легко ставится: не может человек или не хочет?

Башня сорвалась и с грохотом ударилась о бетонные полы цеха, когда с помощью крана ее уже опустили почти полностью. Сначала на погон нужно было нанести обильную смазку, прежде чем устанавливать башню, и именно в этот момент не выдержала и сорвалась крановая балка. Кто-то закричал, раздался истошный женский визг. Со скрежетом затормозил и остановился мотор на балке, перекосившись на направляющих. Страшный скрежет — и балка сорвалась со своего посадочного места и сползла вниз почти на метр и остановилась, расклинившись по диагонали в конструкции крана. Удар танковой башни о пол был не очень сильным, но вибрация почувствовалась, наверное, даже в соседних цехах.

Буторин побежал вместе с рабочими к крану и только теперь понял, что случилось несчастье. Люди собирались возле лежавшего на полу тела. Кто-то бросился в конторку звонить и вызывать врача. И только теперь Буторин узнал в этой девушке технолога Ларису Постышеву. Она лежала на спине с залитым кровью лицом, в порванной во время падения спецовке. Юбка была испачкана, а ниже колена левой ноги чулок был порван.

— Товарищи, товарищи! — послышался голос немолодой женщины в белом халате. — Освободите пространство, дайте воздуха. Мужчины, принесите носилки из медпункта!

Буторин стоял рядом, но смотрел он по большей части на поврежденный кран-балку. Он слышал, как врач говорила, что ничего страшного, что у девушки сотрясение мозга, ушиб левой руки и плеча и, кажется, растяжение связок на лодыжке. Судя по всему, раненая пришла в себя и отвечала на вопросы врача. Откуда-то появился начальник цеха Леваков вместе с парторгом. Они ходили вокруг аварийного участка и охали, разводя руками. Буторин рассматривал хлам на полу, но это все были ветошь, картон, обрывки бумаги, сломанная щетка-сметка. Было тут немного стружки со станков, жженая резина. А вот это уже важно! Виктор присел и поднял головку толстого болта. Болт и часть ножки с резьбой. Толстый, не менее пятидесяти миллиметров, а срезан как ножом. Буторин повернулся к свету и осмотрел место излома. Ему показалось, что металл был с еле заметными, почти микроскопическими раковинами.

— Допрыгались, доигрались? — вдруг раздался резкий голос.

Буторин увидел подходившего майора Громова. Местный оперативник подошел к начальнику цеха и парторгу и ткнул пальцем в поврежденный кран-балку и танковую башню на полу, ствол которой ободрал кирпичную стену и развалил стеллажи с деталями. Майор НКВД был зол и возмущен, а вот злорадства в его интонациях Буторин не заметил. Не слишком умен, но за свое дело он радеет, вздохнул Буторин и подошел поближе, чтобы слышать, о чем говорят.

— Это что? Халатность? — продолжая тыкать в сторону крана, требовал объяснения Громов. — А может, не просто халатность, а именно вредительство? Вот вы мне расскажите, инженеры, мать вашу, как может такая конструкция рухнуть, что за причины?

— Ты, Василий Архипович, такими словами не бросайся, — нахмурился Крутин. — Ты что, не знаешь, в каком режиме люди у нас работают! Себя не щадят!

— А оборудование? — вставил начальник цеха. — У нас же нет ничего нового, у нас же все оборудование, все станки, все оснащение платформами пришло с других заводов. Монтировали как могли, из кожи лезли, чтобы запустить конвейер. А тут… да это же просто «усталость металла». Это люди не ломаются, а сталь может и не выдержать. Мы разберемся…

— Разберитесь, инженеры! — процедил сквозь зубы майор. — Разберитесь, а я посмотрю, до чего вы там доразбираетесь. Только и я теперь буду разбираться!

Буторин ничем не выдал своих эмоций, вообще не показал, что слышал этот разговор. Но для себя он не смог не отметить эти слова, которые пару раз процедил сквозь зубы майор Громов — «инженеры». С каким презрением это было сказано. Невольно вспоминались такие же вот деятели, которые упрекали своих оппонентов в интеллигентности, уверяя, что верить можно только трудящемуся, только рабочему или крестьянину. Как будто интеллигенция не работает, как будто умственный труд ценится ниже и не так важен, как труд физический. Неприятно даже слышать такие вот заявления, тем более от людей без образования, которые выбились в руководители, получили власть благодаря ситуации или поддержке других имеющих власть и вес в обществе людей. «Когда же у нас придет время, — в который уже раз подумал Буторин, — когда управлять, руководить, командовать будут люди, которые в своем деле разбираются больше, имеют образование выше и опыт, а не те, кто имеет партбилет или проявил себя деятельным членом партии, революционером».

Когана Буторин нашел в технической библиотеке ПТО завода, где тот, зарывшись в бумаги, что-то сосредоточенно листал, делая какие-то пометки в большом блокноте. Как и Сосновский, как и Буторин, Коган считался для всех представителем наркомата и имел доступ к технической документации завода, а также ко всем документам, касающимся работы со смежниками, предприятиями, привлекаемыми к производству по принципу «кооперации». Естественно, что все трое вполне могли быть знакомы между собой, ведь «по легенде» они и приехали все вместе на завод.

— Что, Боря, давай покурим моих? — весело подмигнул Когану Буторин и полез в карман за папиросами. — Смотрю, зарылся ты тут в бумагах.

— Давай, раз угощаешь, — с удовольствием ответил Коган. — Хоть спину разогнуть.

Они вышли на лестницу, где на площадке стояло ведро для окурков. Где-то этажом ниже слышались голоса, хлопали двери. За стеной гудел и грохотал сборочный цех, а с противоположной стороны пыхтели маневровые паровозы. Производство жило своей напряженной жизнью, которая не затихала и глубокой ночью.

— Что у тебя, Витя? — спросил Коган, закуривая предложенную папиросу.

— Ты слышал про аварию в сборочном цехе? Там кран-балка не выдержала во время перемещения груза. Пострадал человек.

— Серьезно? — Коган уставился на друга. — Есть идеи?

— А вот, — Буторин достал из кармана головки двух болтов. — Видишь, их как будто срезало. Меня металл смущает, из которого эти болты изготовлены. Поищи в документации, кто поставщик комплектующих, откуда получал завод этот кран-балку. Я не думаю, что кран пришел с другого завода, укомплектованный до последнего болта и шпильки. Наверняка руководству пришлось здесь показывать чудеса находчивости и выходить из положения, чтобы запустить завод в установленный срок.

— Думаешь найти виновных и наказать? — удивленно посмотрел на Буторина Коган.

— Нет, я хочу точно знать, что здесь произошло. Или «усталость металла», как утверждает начальник цеха, или ошибка технологов, которые принялись изготавливать болты из низкосортной стали, или злой умысел, диверсия.

Снизу послышался звук торопливых шагов. Буторин перегнулся через перила и увидел, что по лестнице почти бежит Сосновский. Увидев своих, он облегченно выдохнул и взбежал на лестничную площадку.

— Вот вы где! А я уж не знал, что и думать! Что случилось, Витя? Ты там в цеху был, когда с Постышевой несчастье случилось?

— Да вроде обошлось, — улыбнулся Буторин. — В больницу ее на скорой увезли, но я слышал, как местная медик говорила, когда прибежала. Ушибы, растяжение, ну, может легкое сотрясение мозга, хотя по голове ей чем-то прилично садануло. Кровь была. А ты что так беспокоишься?

— Будешь тут беспокоиться, — озабоченно ответил Сосновский. — Уж больно она неудобный человек для начальства. Все время лезет в самую суть дела. Я испугался, что она куда-то глубже залезла и столкнулась с доказательствами вредительства. Могли и подстроить несчастный случай для нее. Но если кран-балка… тогда конечно. Такую аварию не спланируешь к нужному времени и нужному месту.

— Что-то есть важное по Постышевой? — насторожился Коган.

— Есть, да и не только по ней, — махнул рукой Сосновский. — Честно говоря, я даже не представляю, как они могут так работать и что-то вообще выпускать. Какие организационные способности нужно иметь руководству, чтобы в этом ворохе сплошных проблем на производстве выпускать танки, которые сражаются на фронтах и бьют немцев. Ладно, на покушение это не очень похоже, но с Постышевой я все же поговорю. Надо узнать, в какую больницу ее отвезли.

Но первым в больнице Постышеву навестил все же не Сосновский. В палату госпиталя, устроенного в кирпичном здании бывшей школы, свет падал косо, путаясь в кроне старых тополей во дворе, выхватывая из полумрака белизну простыней и бледность лиц. Воздух в палатах был густой от запахов карболки, суповой баланды и, наверное, человеческого страдания. Лариса Постышева лежала неподвижно, постоянно морщась от накатывающих приступов дурноты и ноющей боли в щиколотке. Эта боль стала ее постоянным, почти привычным фоном в последние сутки непривычного и давно забытого состояния бездействия. За окном гудел, не умолкая, Танкоград — ровный, навязчивый гул завода доносился даже до городского центра: гул танковых двигателей, свистки паровозов, стук вагонных сцепок на железной дороге. Там, за этими стенами, осталась привычная напряженная жизнь девушки, из которой ее вот так неожиданно и грубо выкинула авария в цехе.

Лариса не особенно удивилась, когда в палату вошла дежурная врач и, подойдя к каждой из соседок Постышевой, что-то им стала шептать. Она удивилась, когда ее соседки по палате безропотно вышли в коридор. Но спросить, что происходит, девушка не успела. Майор Громов вошел без стука. Дверь отворилась беззвучно, и в проеме возникла темная плотная фигура в форменной, хорошо отутюженной гимнастерке. Лицо у человека было строгим, он явно обладал авторитетом. С майором Громовым Лариса встречалась на заводе много раз и видела его разным: и кричащим, угрожающим, и молчаливым, когда его лицо не выражало ничего, кроме сосредоточенной внимательности. Вот и сейчас его глаза, серые и холодные, как озерная вода в ноябре, медленно обвели палату, скользнули по пустым койкам.

— Технолог Постышева? — задал вопрос оперуполномоченный НКВД, как будто видел Ларису впервые.

Внутри у девушки все сжалось от этого негромкого, ровного, лишенного каких бы то ни было интонаций голоса. Будто Громов спрашивал не о человеке, а о детали на складе.

Лариса кивнула, с трудом подавив спазм в горле. Ей вдруг стало холодно под тонким больничным одеялом. Громов подошел, и тень от его фигуры упала на нее, закрыв на миг полоску солнечного света. Майор придвинул табурет, сел и положил на колени планшетку из потертой кожи. Он все делал без суеты, методично, как хирург, который готовит инструменты.

— Беседовать будем, товарищ Постышева. По факту происшествия на вашем участке, — произнес майор, причем он сказал именно «происшествие», а не «несчастный случай». Слово было жестким и безличным. — Обрушение кран-балки. И… микростружка в топливных системах двигателей пятой партии. Вы в курсе?

— Я… в курсе, — прошептала Лариса. Голос ей изменил. — Меня… она и меня чуть не придавила. Балка.

— Понимаю. Железная логика. Тот, кто мог бы дать ценные показания, оказывается выведен из строя в самый момент инцидента. Удобно.

Постышева буквально опешила от этих слов. Это же полная чушь! В словах оперуполномоченного не было открытой угрозы. Была лишь ледяная констатация возможности. Возможности, которая в его мире, вероятно, считалась самой правдоподобной. Но ведь не каждый человек, который имел возможность, обязательно становится подозреваемым!

— Я ничего… Я не имею отношения к этому. В мои обязанности не входит! — вырвалось у Ларисы, и она попыталась приподняться на локте, но острая боль в ноге заставила ее сжаться. — Все было в норме! Сварные швы, тросы… Все это очень надежно, и кран принимали осенью, тогда и смонтировали его. Что там могло сломаться?

— В норме, — повторил Громов, не меняя выражения лица. Он открыл планшетку, достал блокнот. — А кто осуществлял последний регламентный осмотр до вас? Фамилия?

Он назвала имя слесаря, старого, проверенного уральского мастера, отца троих сыновей, воевавших сейчас на фронте. А потом и фамилию инженера, приехавшего вместе с оборудованием из Ленинграда, после эвакуации завода сюда, на Урал. Громов аккуратно стал что-то записывать.

— Теперь о стружке, — майор оторвал от блокнота свой холодный взгляд и снова уставился на Ларису. — Микроскопическая металлическая пыль. Не песок, не окалина, а именно стружка. Попадает в систему после фильтра тонкой очистки, то есть на завершающем этапе сборки. Забивает форсунки. Танк встает через тридцать километров пробега. На полигоне. А если бы на марше? Во время атаки?

Он произнес это спокойно, но каждый его вопрос, казалось, повисал в воздухе, как тяжелая свинцовая болванка. Каждое слово било прямо в сердце ее профессиональной гордости, в самое святое — в ответственность за ту броневую мощь, что уходила на фронт.

— Этого не может быть! — Голос ее окреп, в нем зазвенела сталь, та самая, из которой делали корпуса танков. — Контур топливной промывки и продувки герметичен. Там нет…

— Есть, — отрезал Громов. — Обнаружено. Лабораторный анализ прилагается. — Он слегка похлопал по планшетке. — Стружка — того же типа, что обрабатывается на вашем участке. Расточка шестерен главного привода.

В палате стало тихо. Даже за окном на миг стих гудок. Лариса чувствовала, как холодный пот стекает по вискам. В голове, помимо боли, закружился вихрь: что он несет, ведь ясно же было установлено, что стружка медная, а не стальная. Технологические карты, номера операций, лица рабочих у станков. И везде — щель. Трещина. Возможность для той самой микроскопической, но смертоносной диверсии. И, опять же, при чем тут она — технолог Постышева? Только потому, что ее отец был арестован? Но и он пострадал и был расстрелян по навету, по ошибке. И это обязательно рано или поздно будет доказано, и отца оправдают, обязательно оправдают. В это Лариса верила всей душой.

— Вы считаете, это я? — наконец выдохнула она, глядя прямо в каменное лицо майора. — Лежу здесь, сама пострадавшая, и… вредительствую? Как?

Громов медленно выпрямился, сложил руки на планшетке. Его взгляд стал почти задумчивым, что было страшнее прямой подозрительности.

— Я не считаю ничего, товарищ Постышева. Я устанавливаю причинно-следственные связи. Вы — старший технолог. Вы отвечаете за процесс производства. В вашей зоне ответственности — два чрезвычайных происшествия за неделю. Одно выводит из строя участок, другое — боевую технику на испытаниях. Вы — ключевое звено. Или ключевая точка отказа. Вы сами сказали: «Этого не может быть». Но это есть. Значит, может. Значит, кто-то создал условия для подобных происшествий. Кто имел доступ к объектам? Кто знал их слабые места? Кто мог отвлечь внимание, сделать паузу в проверке, внести малозаметное изменение в операцию производства?

Он не обвинял. Он рассуждал, рассуждал. И его мышление было безжалостным, перемалывающим все человеческое, личное, случайное. Для него она была не измученной женщиной в бинтах, а переменной в уравнении, где результат был известен — саботаж. Оставалось найти неизвестную.

— Дайте мне чертежи, журналы смен, — внезапно хрипло попросила Лариса. Боль отступила перед ощущаемым ею жаром ярости и отчаяния. — Я найду, где щель. Я вам покажу, где могло это произойти! Если это не случайность… то это система. А систему можно вычислить.

Громов внимательно посмотрел на нее. Впервые в его глазах мелькнуло что-то, кроме аналитического холода. Что-то вроде профессионального скупого интереса.

— Вы будете изучать материалы здесь? — констатировал он. — Рекомендую вам лучше побыстрее выздоравливать и включаться в рабочий процесс. Но помните, товарищ Постышева, — он встал, снова заслонив полоску солнца, — ваше участие в расследовании будет рассматриваться в двух плоскостях. Как помощь. И как возможность… для продолжения враждебной деятельности с целью дезинформации. Доброй ночи.

Лариса снова чуть не задохнулась от возмущения и снова от нелепого обвинения. А оперуполномоченный развернулся и вышел так же бесшумно, как и появился. Дверь закрылась. Солнечный луч снова упал на одеяло, но он уже не грел. Лариса закрыла глаза, слыша, как гул Танкограда за окном сливается с гулом в ее собственной голове. Она была и следователем, и подозреваемой. И цех, ее цех, живший в каждом шуме за окном, был теперь полем боя, где битва шла не с видимым врагом, а с невидимым, с тенью, с микроскопической стружкой предательства, которая могла таиться в любом станке, в любом глазе, в любом, даже ее собственном, недосмотре. И Лариса расплакалась так, как уже не плакала долгие годы.

Сосновский решил навестить Постышеву в больнице не потому, что хотел поддерживать с ней дружеские отношения, немного выходящие за рамки служебных. А потому, что видел в Ларисе хорошего специалиста: умного, толкового, энергичного, и хорошо понимал, что ее творческое начало будет вредить на производстве, где все подчинено грубой схеме, где не просто не приветствуется «шаг влево и шаг вправо». Это еще может и караться беспощадно, и истолковываться неоднозначно.

Михаил даже подумывал уже о том, чтобы признаться технологу, что он вообще-то не из наркомата танкостроения, а из Главного управления НКВД. Ему уже казалось, что пользы для дела от его признания для завода будет больше. И что до сих пор удерживало Сосновского, так это опасение, что реакция Постышевой окажется обратной ожидаемой. Что этим он ее от себя только оттолкнет. Трудно заглянуть человеку в душу, тем более человеку, который уже много лет живет с тяжестью на душе от того, что ее отца считают врагом народа. И пусть ей удалось получить высшее образование, устроиться работать на серьезное производство, но любой неправильный шаг, оплошность, малейшая ошибка — и кто-то из весьма ретивых сторонников «чистоты рядов» сразу напомнит ей о прошлом ее родителей. Как объяснить девушке, что зло кроется не в названии учреждения, не в принадлежности человека к тому или иному виду деятельности. Зло в конкретном человеке, который ради карьеры, ради показного рвения отправил в лагеря много невинных людей. А некоторых и на смерть, подведя под высшую меру наказания…

Сосновский вошел в палату, неся перед собой, как самый драгоценный дар, кулек со свежей крупной малиной. Увы, для помидоров было еще слишком рано, как и для яблок, но порадовать девушку чем-нибудь вкусным и неожиданным ему очень хотелось. Но, к большому удивлению Михаила, Лариса встретила его без выражения особой радости на лице, да еще и с заплаканными глазами. Она кивнула и еле слышно поблагодарила его за ягоды. Сосновский решил, что Постышева получила какие-то скверные известия от своих родственников, и решил не уходить то тех пор, пока все не выяснит и не успокоит девушку. Он решил обязательно, любым способом добиться сегодня появления улыбки на ее лице.

— Что стряслось, Лариса? — спросил он тихим голосом, чтобы не привлекать внимание соседок по палате. — Что за слезы?

Но не привлечь внимание было сложно. Тем более когда к соседке пришел высокий, статный красивый молодой мужчина с таким вкусным гостинцем. И это после предыдущего неприятного майора, после которого Лариса лежала и ревела в подушку.

— Девочки! — широко и обворожительно улыбаясь, Сосновский обратился к соседкам по палате. — Хочу обратиться к вашей помощи и женской солидарности. Я сейчас уговорю Ларису выйти со мной в больничный парк и подышать свежим воздухом, а вы пока помойте малину и разделите на всех. Клянусь, что через час приведу вашу соседку назад улыбающуюся. Если совру — с меня еще малина!

К счастью, Лариса не стала возражать и приняла помощь Михаила, оперлась на его руку и вышла в больничный парк. Усадив девушку на лавку в уединенной части парка, где была тень от роскошной березовой кроны, Сосновский уселся рядом, взял Постышеву за руку и уже серьезно спросил:

— Что стряслось, Лариса? Я могу вам чем-то помочь?

— Нет, нет, — замотала головой Лариса, и из ее глаз снова предательски потекли слезы. — У меня все хорошо. Это просто… просто хандра накатила, потому что вынуждена валяться тут, а там работа стоит, там каждый человек на счету. Фронту нужны танки, а я по своей неосторожности…

Михаил вздохнул. От лечащего врача он уже знал, что к Постышевой приходил оперуполномоченный НКВД. Особой тайны не было в том, с каким настроением он оставил девушку и почему она вся в слезах. Умеют некоторые нагнать страху, запугать, думая, что этим приносят пользу Родине. Но пугать Ларису тем, что он разберется с майором Громовым, приструнит его, не стоило. Она же потом за самого Михаила будет переживать. И тогда Сосновский использовал безошибочный способ вернуть нужное настроение человеку, любящему свое дело, отдающему этому делу всю душу. И он заговорил о работе.

— Как же мне жалко, что вы вынуждены тут лежать, Лариса! — улыбнулся Сосновский. — Знали бы вы, как мне вас не хватает там. Вы такой специалист, вы думающий технолог, вы ведь очень хорошо в своем деле разбираетесь, у вас производственный талант…

— Да, и с этим производственным талантом я умудрилась едва не попасть под кран. Хорош талант, — усмехнулась Лариса, вытирая остатки слез.

— Ну, это со всеми бывает, тем более от усталости, когда внимательность уже страдает. Но мышление ваше не страдает. Я вот все думаю, Лариса, как нам помочь производству, где есть еще внутренние резервы, где еще есть недоработки в управлении, в настройке вообще производственного цикла, что могло бы помочь в достижении конкретных результатов. Ведь фактически два завода сюда перебросили, наладку провели, корпуса устроили, рабочих обучили, тех, кто новички, старые мастера все здесь. И ведь заводы-то в прошлом мощные, крепкие: и 75-й моторный Харьковский завод, и Ленинградский Кировский завод, и…

— Все правильно, Михаил Юрьевич, — перебила Лариса собеседника. — Только ведь дело не только в этом. У нас в стране ведь в конце сорок первого и первой половине сорок второго года выпуск танков Т-34 осуществлялся на трех заводах. Здесь, на 183-м в Нижнем Тагиле, Сталинградском тракторном и 112- м «Красное Сормово» в Горьком. Головным считался наш завод № 183, так же, как и его КБ — отдел 520. Предполагалось, что все изменения, вносимые в конструкцию «тридцатьчетверки» другими предприятиями, будут утверждаться именно здесь. А на деле что получилось? Неизменными оставались только тактико-технические характеристики танка, в деталях же машины разных заводов-изготовителей существенно отличаются друг от друга. Увы, на сегодняшний день это так.

— Я понимаю, что ускорение важный момент в производстве, — попытался размышлять Сосновский.

— Так страдает же качество изделия, Михаил Юрьевич, — покачала головой девушка. — Вот, например, из-за потери многих смежников нашим технологам на заводах приходилось проявлять чудеса изобретательности. Так, в связи с прекращением поставок из Днепропетровска воздушных баллонов для аварийного запуска двигателя на «Красном Сормове» стали использовать для их изготовления выбракованные по механической обработке корпуса артиллерийских снарядов. А на Сталинградском? Выкручивались, как могли, когда с августа сорок первого года начались перебои с поставкой резины из Ярославля. И с октября все «тридцатьчетверки» на СТЗ стали оснащаться литыми опорными катками с внутренней амортизацией. И все сталинградские танки оказались без резиновых бандажей на всех опорных катках. Была разработана и новая конструкция трака со спрямленной беговой дорожкой, позволившая снизить шум при движении машины. Пришлось им ликвидировать «обрезинку» и на ведущих, и на направляющих катках. И так постоянно, почти по каждому узлу.

— Но ведь это положительные решения, они же повлияли на количество выпускаемых танков? — на всякий случай предположил Сосновский, чтобы создать видимость, что он тоже владеет информацией.

— По текущему году мы в первом квартале сорвали план выпуска, — грустно ответила Постышева. — Тут знаете как получается… Я вам как технолог скажу, что в некоторых моментах изменения ускорили выпуск, а некоторые… Вот вам пример: из системы смазки двигателя исключили масляный радиатор и увеличили до пятидесяти литров емкость масляного бака. В системе питания шестеренчатый насос заменили насосом коловратного типа. Из-за недопоставки комплектующих электроприборов до весны этого года на большинстве танков не устанавливались некоторые контрольно-измерительные приборы, фары, задний фонарь, электромотор вентилятора, сигнал и ТПУ[5]. Я вам честно скажу, как инженер инженеру. Я и руководству завода пыталась это доказать. Чаще всего изменения, направленные на упрощение конструкции и снижение трудоемкости изготовления танков, не были оправданны. Некоторые из них впоследствии даже обернулись снижением эксплуатационных характеристик боевых машин. Но ведь это неправильно! Танкисты, которые воюют на наших танках, должны быть в них уверены, а получается, что мы их подводим.

— Да, да, — кивнул Сосновский. — Мне это и приемщик — полковник Иноземцев говорил.

Успокоив Постышеву, как только было можно, убедившись, что девушка понемногу стала улыбаться, Михаил проводил ее в палату, где соседки дружно поедали малину. Сейчас оперативник услышал от технолога то, о чем начинал подумывать вот уже который день. Не все так просто, не могла безболезненно произойти переброска нескольких производственных предприятий на Урал с Европейской части страны. При всех организационных талантах Берии, директоров заводов все же сохранить на сто процентов качество продукции не удавалось и не скоро удастся. Слишком тяжелая шла война, слишком много нужно было армии танков. И правильно решили в правительстве, правильно и стратегически, и технически: нужно много дешевых, простых в производстве танков, только так можно противостоять напору врага. Кстати, врагу, у которого танки были очень высокотехнологичными, дорогими, трудоемкими в производстве. Германии пополнять парк бронетехники труднее и дороже. Поэтому в танковых частях и подразделениях у них существуют ремонтные базы, поэтому они прилагают столько усилий, чтобы вытащить с поля боя чуть ли не каждый подбитый танк. Нам сейчас это на руку!

Примерно об этом он и стал говорить, когда Шелестов вечером собрал на квартире всю группу и оперативники докладывали о результатах своей работы. Буторин слушал, опустив голову, а потом вдруг спросил:

— Ты полностью отметаешь возможность диверсии и вредительства на оборонном заводе?

— Нет, не отметаю, — нехотя ответил Михаил. — Я вообще сейчас о другом. Я о том, что нам придется разбираться в технологии или привлекать доверенных лиц, экспертов, кто уже разбирается в них. И отделять зерна от плевел, так сказать. Слишком во многом пришлось инженерам упрощать конструкцию танка, чтобы можно было выпускать боеспособную машину.

— А я согласен с Михаилом, — поддержал Сосновского Коган. — Вы помните те злосчастные болты, которые раньше времени вышли из строя, и кран-балка чуть не обвалилась. Хорошо, что ее конструкция не позволяет из-за таких поломок рушиться полностью. И все же! Завод не может все комплектующие детали производить сам, до последнего болта, шланга, шестеренки и тому подобного. Завод неизбежно вступает в отношения кооперации с другими производителями, кто выпускает необходимые ему изделия. Это и другие заводы, и даже артели. Вот эта артель, которая точила болты, уже развалилась, закрылась, а люди разлетелись, кто на фронт, кто на лесозаготовки. Но это все мелочи, ребята. Я вам сейчас такие цифры назову, что вы ахнете!

Все с интересом уставились на Бориса, а он извлек из папки несколько листов бумаги, на которых делал пометки во время работы с заводской документацией, роясь в архивах и межведомственной документации.

— Михаил нам вот рассказал, что завод за первые месяцы этого года не смог выйти на плановые показатели производства. А я вам добавлю, какими мерами удалось выйти на эти показатели, какие меры были приняты, чтобы танки без остановки поступали на фронт. Последующий рост показателей выпуска основной продукции основывался, с одной стороны, на четкой и рациональной организации производства, а с другой — на снижении трудоемкости изготовления танков. Был произведен подетальный пересмотр конструкции машины, в результате которого упростили изготовление… Я вам сейчас буду называть реальные цифры… Упростили изготовление 770 наименований деталей и совсем отменили изготовление 5641 наименования деталей. Были отменены также и 206 покупных изделий. Трудоемкость механической обработки корпуса снизилась с 260 до 80 нормо-часов. Чего вы хотите от такой машины? Она стала надежнее в бою? Нет, она стала дешевле, и выпуск танков увеличился. И эту ситуацию знают наверху, она согласована. Поэтому, Виктор, во всем этом искать диверсии сложно, потому что…

Так и не найдя подходящего слова, Коган просто развел руками. Буторин кивнул, соглашаясь. Но Коган продолжил:

— Танки не стали хуже, они стали проще! Может быть, тяжелее в эксплуатации, но проще для производства, и поэтому выпуск продукции увеличивается. Знаете, как на Руси говорили, что голь на выдумки хитра. Так вот не от хорошей жизни изобретаются многие вещи и сейчас.

— Ты про линию автоматической сварки? — спросил Буторин, закуривая. — Расскажи, ребятам будет интересно.

— А что, действительно. Наука у нас передовая, и нам есть чем гордиться. И даже война не останавливает движение научной мысли, а может и наоборот, мотивирует ее. В этом году наращиванию выпуска «тридцатьчетверок» помогло внедрение сначала на этом заводе, а затем и на других предприятиях линий автоматической сварки под слоем флюса, разработанной академиком Патоном. Повезло Нижнему Тагилу, что Институт электросварки Академии наук УССР был эвакуирован именно сюда, причем на территорию Уральского танкового завода. Они еще в январе этого года в порядке эксперимента изготовили корпус, у которого один борт был сварен вручную, а другой борт и нос — под слоем флюса. После этого для определения прочности швов корпус отправили на полигон. Я разговаривал с инженерами, которые проводили испытания. Так вот, танк подвергли жесточайшему обстрелу из противотанкового орудия и с короткой дистанции бронебойными и фугасными снарядами. Первые же попадания в борт, сваренный вручную, вызвали сильное разрушение шва. После этого танк повернули, и под огонь попал второй борт, сваренный автоматом… Семь попаданий подряд, ребята, семь! И эти швы выдержали, не поддались! Они оказались крепче самой брони. Также выдержали проверку огнем швы носовой части. Вот вам победа науки и автоматической скоростной сварки.

— И все же, — вставил Шелестов. — Полковник Иноземцев предоставил нам убедительные факты того, что на заводе кто-то умышленно или по неведению нарушает технологию производства, отчего часть танков становится легко уязвимой для немецких снарядов. Часть танков! Подчеркиваю это. И нам следует определить, какая именно часть танков и почему оказалась уязвимой. И перед нами по-прежнему стоят два вопроса: кто это делает и как?