— Уверенная шестерка, — отвечаю я. — Бывало и хуже. За час управлюсь.

Обычно Сэнди помогает мне закрывать кафе по субботам: она прибирает основной зал, а я — радужную комнату. Но сегодня у неё свидание, и я знаю, как ей не терпится уйти.

— Ты уверена, что…

— Уверена. — Я подталкиваю её к двери. — Иди празднуй свои «свободные и шальные тридцать три».

— Тебе придется придумать новую рифму к моему следующему дню рождения, — ворчит Сэнди, морща нос. — Надеюсь, это не будет «бедная и одинокая в тридцать четыре».

Я фыркаю:

— Даже не пытайся мне это втереть, я видела твой годовой оборот. И мы обе знаем, что Синь от тебя без ума. Ты могла бы идти под венец хоть завтра, если бы только сказала «да».

— Я слишком молода для замужества.

Я выразительно выгибаю бровь.

Сэнди хмурится и поправляет:

— Слишком молода душой.

Об этом мы спорили уже сотню раз, так что я просто говорю:

— Иди, а то я сейчас сама уйду, и будешь убираться здесь до утра.

Её лицо смягчается в улыбке:

— Ты слишком добра ко мне, Чарли. Лучший работник, который у меня когда-либо был.

— Не стесняйся прибавить мне зарплату, — замечаю я, лишь наполовину в шутку.

Она усмехается и открывает дверь, но на пороге оборачивается, и её взгляд становится серьезным.

— Когда-нибудь мы всё-таки поговорим о том, что тебе пора увольняться и отправляться покорять мир. Ты не можешь оставаться здесь вечно, херувимчик. Я тебе не позволю.

Прежде чем я успеваю ответить, как сильно я «жду» этого разговора, она исчезает за дверью, оставляя меня наедине с неприятным холодком внутри.

Я знаю, что Сэнди желает мне добра, но терпеть не могу, когда меня заставляют думать о будущем. Когда-то у меня всё было распланировано: я закончу школу, мы с Эмбер проведем год, путешествуя с рюкзаками, а потом уедем из нашего маленького городка в большой город — Сидней, Мельбурн или Брисбен были в топе списка. Она пойдет на актерский, я — на какой-нибудь подходящий курс, мы будем жить вместе и наслаждаться студенческой жизнью, после чего, как метко выразилась Сэнди, отправимся покорять мир.

Но жизнь распорядилась иначе, пустив наши идеальные планы под откос.

Сначала обстоятельства Эмбер поставили наше будущее на паузу.

Потом — мои.

Мы обе взяли академический год после выпуска, но вместо путешествий я раскладываю мороженое по шарикам и пытаюсь склеить осколки собственного «я», пока Эмбер проходит подготовительные курсы, чтобы наверстать пропущенное в школе. До конца года осталось всего три месяца, и я знаю, что нужно принимать решения, но просто не могу заставить себя это сделать.

Потому что это будет означать, что я готова двигаться дальше. А я не готова.

И прямо сейчас я не представляю, буду ли готова хоть когда-нибудь.

На этой жалкой мысли в дверь кафе стучат. Эмбер машет мне через стекло. Даже когда Сэнди закрывает кафе вместе со мной, Эмбер часто заглядывает к нам, болтая без умолку и дегустируя новые вкусы. Она никогда не помогает с уборкой, но развлекает себя тем, что сидит у стойки и подгоняет меня, чтобы я заканчивала быстрее — благослови её бог.

Я не против: с ней время летит незаметно. У неё всегда наготове какая-нибудь позитивная история о прошедшем дне, даже если это всего лишь рассказ о поисках потерянной резинки для волос.

Однако сегодня на её лице застыло выражение, которого я не видела уже давно — смесь грусти и смирения в сочетании с изрядной долей решимости. Это пугает меня настолько, что я едва не спотыкаюсь о табурет, спеша открыть дверь.

— Что случилось? Что не так? — спрашиваю я.

Я лихорадочно осматриваю её: она не выглядит усталой или бледной, глаза блестят здоровьем, несмотря на плещущиеся в них эмоции.

Последний раз я видела её такой в худший день её жизни и второй по счету худший — моей. В день, когда Эмбер сказали, что у неё лейкемия. Нам было по четырнадцать, и никто не знал, исполнится ли ей когда-нибудь пятнадцать.

Но исполнилось.

А потом шестнадцать, семнадцать и, две недели назад, восемнадцать.

Моя подруга не просто выжившая — она воин. Она прошла через самую тяжелую битву и победила, сохранив улыбку на лице. Кому-то со стороны могло показаться, что это было легко.

Это не так.

Потребовались годы мучительного лечения, бесконечные больницы, маленькие победы и пугающие откаты, прежде чем в начале этого года у неё наступила ремиссия. Мы провели два прекрасных месяца, празднуя это… а потом мой мир снова рухнул, по-другому, еще более сокрушительно.

Я не вынесу, если прямо сейчас снова что-то пойдет не так.

Нет, я точно не вынесу.

И я совершенно не готова услышать, что рак вернулся. Я находила в себе силы быть опорой для Эмбер и её родителей все три года лечения, держа её за руку каждую минуту, но сейчас… сейчас во мне не осталось ничего, что я могла бы отдать. Она — единственное, что удерживало меня на плаву последние полгода.

Глядя на неё, я боюсь, что меня стошнит прямо на розовую плитку Сэнди. Я чувствую, как в животе разгорается пожар абсолютного ужаса перед тем, что я сейчас услышу. Но я сглатываю комок, молясь, чтобы я ошибалась.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, — наконец произносит Эмбер, и по моим жилам разливается лед.

Она впервые с момента прихода поднимает на меня взгляд, и то, что она видит в моем выражении лица, заставляет её вздрогнуть.

— Боже, Чарли, прости, какая же я дура! — Она спрыгивает с табурета и крепко обнимает мое дрожащее тело. — Всё хорошо. Я не заболела, ничего такого. Я абсолютно здорова. Обещаю. Я в порядке. Все в порядке.

Слова доходят не сразу, но когда это случается, напряжение покидает меня так резко, что голова идет кругом, и я буквально наваливаюсь на неё.

— Я не подумала, — шепчет Эмбер, всё еще не выпуская меня. И снова повторяет с раскаянием в голосе: — Мне так жаль.

— Всё нормально, — выдыхаю я. — Ты просто меня напугала.

Мы отстраняемся друг от друга, и Эмбер виновато улыбается:

— Наверное, в этом промахе есть и плюс: то, что я собираюсь сказать, теперь не покажется тебе таким уж ужасным.

После того, что я успела себе нафантазировать, ничто не покажется ужасным. В этом она права.

— И всё же, — она подводит меня к стулу рядом со своим, — тебе лучше сесть.

Я всё еще так дрожу, что послушно опускаюсь на стул. Она садится куда грациознее — годы танцев приучили её двигаться плавно, даже когда она об этом не думает.

— Сделай глубокий вдох, — наставляет Эмбер, — и представь себе что-нибудь очень спокойное. Безмятежное.

Я отбрасываю остатки страха и впиваюсь взглядом в подругу. Её слова вызывают новую волну тревоги, особенно в сочетании с её лицом. Грусть и смирение исчезли, уступив место вине и… извинению.

Но решимость стала только сильнее.

— Что ты натворила на этот раз? — спрашиваю я со вздохом.

С тех пор как наступила ремиссия, девиз Эмбер — «жить на полную катушку». Я рада за неё, правда. Но она также придерживается принципа «лучше просить прощения, чем разрешения», и это частенько выходит ей боком. Я только надеюсь, что она не «одолжила» соседскую собаку снова — в прошлый раз нам стоило двух подарочных сертификатов и домашнего торта «Павлова», чтобы миссис Кирби не заявила в полицию о краже. Признаться, аргумент Эмбер «Но Бадди любит меня больше!» тогда не сильно помог.

— Просто сорву пластырь одним махом, — говорит она. — Дыши глубже и не отпускай те спокойные мысли.

Я хмурюсь: становится по-настоящему не по себе.

— Эм, что…

Она перебивает меня, слова сливаются в одну сплошную скороговорку:

— ЯвыигралаконкурсЗандераРуна.

Я дважды моргаю и откидываюсь на спинку стула, надеясь, что мне послышалось.

— Повтори, пожалуйста, только без скорости бурундука из мультика.

Эмбер кусает губу, замечая, как я бледнею.

— Я… ну, в общем… я выиграла конкурс Зандера Руна. Тот, который с Райконом Хоком. Мне позвонили сегодня днем. — Она нервно смеется и дергает себя за волосы. После лечения они отрастают густыми, но всё еще слишком короткие, чтобы за них можно было по-настоящему ухватиться. — Я думала, это мошенники или кто-то прикалывается, но оказалось, всё по-настоящему. Я выиграла. И даже не через фейковые ящики, а по своей реальной заявке.

Я в ужасе смотрю на неё, не находя слов.

— Сказали, участвовали миллионы людей, — продолжает Эмбер, пытаясь заполнить тишину. — Даже с нашими запасными адресами шансы у нас были нулевые. Ты можешь в это поверить?

Когда я продолжаю молчать, она снова кусает губу, и по её взгляду я понимаю: сейчас будет удар.

— Дело в том, — медленно говорит она, теребя пуговицы на джинсовке, — что возникла небольшая заминка. Помнишь ту инфекцию в груди в прошлом месяце? — Она не ждет ответа. — В общем, я позвонила доктору Гиббонсу, как только узнала о победе, и он сказал, что раз я только закончила второй курс антибиотиков, иммунитет может быть подорван. И учитывая… ну, моё прошлое… — она говорит это быстро, как будто всё, через что она прошла, было ерундой, хотя мы обе знаем: она просто прячет травму за улыбкой, — …он настоятельно не рекомендует мне находиться в условиях дикой природы несколько дней.

Я готова расцеловать доктора Гиббонса. При следующей встрече с этим добрым дедушкой-гематологом я именно так и поступлю.

— Мне жаль, Эм, — я сочувственно глажу её по колену. Я знаю, как она этого хотела, но испытываю почти обморочное облегчение от того, что она достаточно разумна, чтобы послушать врача. И я рада, что не мне пришлось взывать к её благоразумию — именно этого я боялась больше всего, когда мы заполняли те анкеты. По крайней мере, не я та, кто разбивает её мечту.

Я ожидаю увидеть на её лице горечь, может, слезы. Но вижу лишь то самое извиняющееся, но непреклонное выражение.

Волна дурного предчувствия накрывает меня, когда она берет меня за руку, словно боясь, что я убегу.

— Помнишь про спокойные мысли? — пальцы Эмбер сжимаются сильнее. — Сейчас они тебе очень пригодятся.

Одеревеневшими губами я спрашиваю:

— Что ты сделала?

Она морщится и достает телефон, открывая соцсети. Весь мир вокруг меня замирает, когда она разворачивает экран.

— Пожалуйста, не ненавидь меня.

Я открываю рот и закрываю его, не в силах издать ни звука. Мой взгляд прикован к заголовку:

ПОДРОСТОК ИЗ МАЛЕНЬКОГО ГОРОДКА ЧАРЛИ ХАРТ ВЫИГРЫВАЕТ ПУТЕШЕСТВИЕ ВСЕЙ ЖИЗНИ С ЗАНДЕРОМ РУНОМ И РАЙКОНОМ ХОКОМ!

Там есть даже фото — чудовищный снимок трехлетней давности: полный рот металлических брекетов, лицо в прыщах и волосы кошмарного оранжевого цвета — единственный раз, когда Эмбер ошиблась с выбором краски для меня.

Из моего горла вырывается нечленораздельный звук. Пост не исчезает по волшебству, а моя так называемая лучшая подруга не взрывается хохотом, признаваясь, что это фейк.

Вместо этого Эмбер тихо произносит:

— Скажи что-нибудь, Чарли-Медвежонок.

Я нахожу в себе силы лишь на одну внятную фразу. Вырвав руку, я вскрикиваю:

— Какого черта, Эмбер?!

Она вздрагивает, но тут же переходит на успокаивающий тон:

— Когда я перезвонила организаторам после разговора с доктором Гиббонсом, они сказали, что я могу передать приз кому-то другому. Я не… я просто… — Она откашливается. — Я знаю, ты терпеть не можешь Зандера. И я понимаю почему. Но Хок… — Она наклоняется ко мне, и её следующие слова отдаются резкой болью в моей груди. — Твоя мама была одержима им, Чарли. Одержима. Она смотрела каждую его серию. Клянусь, она вела парочку тех фан-аккаунтов — вот как сильно она его любила. Этот приз… она бы первая вытолкала тебя за дверь, чтобы ты с ним познакомилась.

Эмбер права. «Одержима» — это еще мягко сказано. Моя мама смотрела с ним всё: не только «Дикий мир Хока», но и все интервью, камео, всё подряд. Она жертвовала деньги его лагерям, оплачивала поездки туда другим детям, читала его книги, слушала подкасты и даже покупала фирменную экипировку, которая ей была совершенно не нужна. Если бы Андреа Харт не была столь адекватной во всём остальном, и если бы она не сияла от радости каждый раз, когда видела фото Хока с его мужем, я бы всерьез обеспокоилась этой фанатской фиксацией.

— Она бы хотела, чтобы ты поехала, Чарли, — тихо говорит подруга. — И не только ради встречи с Хоком. Она бы хотела для тебя чего-то большего. — Эмбер обводит рукой кафе. — Она бы хотела, чтобы ты вышла в мир, увидела его, отправилась навстречу приключениям. Вроде этого.

Заметив мой скептический взгляд, Эмбер быстро поправляется:

— Ладно, может, и не совсем такого. Вряд ли даже твоя мама могла представить, что ты пойдешь в поход с двумя самыми знаменитыми людьми на планете. Но ты понимаешь, о чем я. Она бы не хотела, чтобы ты упускала возможности. А это — чертовски крутая возможность, ты не можешь этого отрицать.

Может и так, но я всё равно собираюсь сказать ей, что шансы на моё согласие равны нулю. Однако она еще не закончила.

— Поскольку тебе восемнадцать только в следующем месяце, я уже поговорила с Джерри, и он с радостью подпишет все бумаги, — бодро сообщает Эмбер, как будто сделала мне одолжение. — Он обеими руками «за».

— Еще бы, — бормочу я, не в силах скрыть обиду. — Он сделает что угодно, лишь бы я не была рядом. Даже отправит меня в кошмарный поход в глушь, и ему плевать, с кем я туда пойду.

Лицо Эмбер заливает сострадание.

— Это неправда. Твой отчим любит тебя.

— Я знаю. — И тише добавляю: — Но я также знаю, что один мой вид доводит его до слез. Он нормально на меня не смотрел уже полгода.

Подруге нечего возразить: она сама видела, как он меня избегает. И хотя она твердит, что ему просто нужно время, я не знаю, сколько еще смогу ходить на цыпочках в собственном доме. Джерри — единственный отец, которого я знала; он женился на маме, когда мне было пять. Он любит меня без памяти, и это взаимно, именно поэтому эта дистанция между нами так мучительна, даже если я понимаю его чувства. Я и сама их чувствую каждый раз, когда смотрю в зеркало.