Простыня сбивается в сторону, обнажая нижнюю часть тела, и вид двух безжизненных, мертвенно-бледных ног заставляет меня мгновенно заледенеть от ужаса. Дрожащими пальцами судорожно кручу колесико фокуса, выкручивая увеличение на максимум: ногти на пальцах мертвой женщины покрыты аккуратным лаком того самого алого цвета, который я уже видела во дворце. Резкий порыв ветра взметает верхний край полотна, полностью являя лицо.

И я ломаюсь.

Мой истошный, безумный крик разрывает воздух лесной чащи — так кричит новорожденный младенец, делая свой самый первый глоток кислорода: дикий, первобытный, скованный животным террором и полностью неуправляемый. Я ору до тех пор, пока легкие не начинает выжигать острая боль, ору, вонзая ногти глубоко в сырую землю, пока слезы бешеной ярости градом катятся по моим щекам.

Я не помню, чтобы когда-либо в жизни испытывала настолько чудовищную муку, способную с мясом дробить кости.

Я не помню, чтобы когда-либо кричала с такой силой, готовая в клочья разорвать собственные голосовые связки.

Я не помню, чтобы во мне когда-либо просыпалось это первобытное, бешеное желание выпустить кому-то кишки.

Я забыла, как дышать.

Я перестала слышать.

Я перестала видеть.

Я напрочь забыла, какой вообще была моя жизнь до того, как в ней появилась она. Придворная дама.

Глава 40

Артур

Я прокручивал в мыслях эту встречу такое бесчисленное количество раз, что сейчас попросту не нахожу подходящих слов. Я неотрывно гипнотизирую его взглядом, сгорая от дикого желания намертво выжечь в своей памяти каждую деталь: залегшие под глазами тяжелые тени, багровую сетку лопнувших сосудов у склер, иссушенные щеки, резко очертившие скулы, и окаменевшие плечи.

Пустая, обнаженная и леденящая оболочка.

Он застывает в нескольких метрах от меня, и его тяжелый взор прошивает моё нутро насквозь. Я не в силах разгадать это выражение лица — он словно сбросил прежнюю кожу и облачился в незнакомую мне, монолитную броню. На его голове камнем покоится помпезный венец, усыпанный искрами бриллиантов.

— Ты пришел, — выдыхаю я едва слышно. — Ты… в порядке? — повышаю я голос.

— И ты действительно смеешь меня об этом спрашивать?

Его голос — единственное, что я еще способен узнать в этом человеке, хоть он и отравлен глухим подозрением, которое намертво пригвождает меня к земле.

— Зачем ты здесь? — цедит он. — Разве у тебя нет при себе меча, чтобы пронзить мою грудь ради своей великой мести?

Его слова баллистическими снарядами вонзаются мне прямо в сердце. Жгучий стыд и полное бессилие закипают внутри меня.

— Ты действительно веришь, будто я способен поднять на тебя руку?

В этих застывших, суровых чертах лица не проскальзывает ни единой живой ноты. Словно он намертво прирос к маске, которую наотрез отказывается срывать. Он высоко задирает подбородок, его глаза буквально обыскивают меня, будто он с величайшим трудом узнает во мне родного брата, который его вырастил.

— Это всё еще я. — Я приподнимаю открытые ладони вверх. — Почему ты смотришь на меня так, словно перед тобой чужак?

— Потому что ты не видел того, свидетелем чего стал я. — Его голос крупно вибрирует от ярости. — Я видел монстра, упивающегося собственной кровавой баней.

Судорожно моргаю, и волна вины заживо хоронит меня под собой. Делаю тяжелый шаг назад.

— Ну конечно, теперь-то до твоего разума, наверное, дошло, почему я так на тебя смотрю… Ты хладнокровно зарезал нашего отца прямо у меня на глазах!

Скрежещу зубами; те багровые картины бойни вновь берут мой разум в заложники, а истошные крики умирающих намертво сливаются с реальностью. Ловлю себя на том, что покрываюсь липким потом, превращаясь в пороховую бочку, готовую сдетонировать в любую секунду. Вот кто я такой на самом деле.

— Ты не прочел…?

Он удивленно вскидывает бровь.

«Письмо». Но я не успеваю договорить — оглушительный выстрел винтовки с корнем вырывает тишину леса. Условный сигнал Элайджи. Эдоардо мгновенно опускает ладонь на эфес меча, приготовившись к атаке.

— Не смей обнажать клинок, — умоляю я его.

Мои широкие плечи полностью закрывают его от окуляров Элайджи и Лавинии; заметь они, что он схватился за оружие, ни один из них не колеблясь ни секунды ринулся бы мне на выручку. А это последнее, чего бы мне хотелось на этом свете.

— С кем ты явился? Это она, верно? Лавиния. — То, с каким шкурным презрением он выплевывает её имя, заставляет меня содрогнуться. — С первой секунды её появления во дворце начались все наши беды.

Если еще мгновение назад в его глазах покоилась лишь ледяная апатия, то сейчас чистая ярость воспламеняет его темные радужки.

— Эдоардо… — Второй выстрел обрывает мою речь, прахом развеивая любые попытки достучаться до него. Брат перестает меня слушать, лихорадочно отступает на пару шагов и озирается по сторонам, контролируя периметр.

— Пусть горят в самом пекле ада Зло и все его приспешники! — Словно гром среди ясного неба, монументальный мужской бас взрывается у него за спиной. Эдоардо резко оборачивается к вершине холма. Замечаю всадника в белоснежной сутане, окруженного плотным кольцом вооруженной стражи.

Даже если я побегу, выкладывая остатки воздуха из легких, нам не уйти от этой атаки. Их слишком много, не меньше пятидесяти, а то и больше.

Перевожу взгляд на спину своего брата.

— Это ведь не твоих рук дело, скажи? — прошу я. Он молчит, замерев в двух шагах передо мной и упорно не поворачивая головы. Элайджа и Лавиния свято верили, что это банальный капкан, но я отказывался в это верить. Он бы в жизни так не поступил, я был в этом уверен. — Отвечай мне! — Пытаюсь перехватить его за руку, чтобы силой заставить повернуться, но в секунду каменею.

Истошный, безумный крик разрывает утреннее безмолвие, заставляя каждую молекулу в моем теле содрогнуться. Этот вопль штурмует моё подсознание и мгновенно воспламеняет кровь в венах. Лавиния. Оборачиваюсь, лихорадочно выискивая её глазами в той точке, где оставил их, — и застываю: она согнулась пополам от осязаемой, нечеловеческой муки.

Вздрагиваю всем телом и, проследив за вектором её взгляда, чувствую, как неукротимый, инородный жар затапливает моё существо. Мои глаза дико расширяются: на сырой траве покоится безвольное тело, укутанное в белую простыню и начисто лишенное каких-либо признаков жизни.

Безумный крик Лавинии превращается в удушающий набат, под аккомпанемент которого я заживо проваливаюсь в бездонную пустоту. Испачканные в грязи волосы, не успевшие сомкнуться веки, посиневшие губы и мертвенно-серая кожа… тело, у которого с корнем вырвали остатки человеческого достоинства, бросив в грязь как постыдную, гнилую вещь.

Тело женщины, которая меня вырастила и вынянчила. Той, что бережно направляла каждый мой робкий шаг в стенах этого дворца, чья мудрость и благородное изящество заставляли трепетать любого, кому доводилось её знать.

— Нет! — Воздуха критически не хватает, я прижимаю ладонь к груди, пока кожа начинает полыхать так, словно её окатило волной раскаленной лавы.

Наглый хохот ублюдков, празднующих триумф, — так, словно этот труп является трофеем, достойным их шкурных рукоплесканий, — детонирует внутри меня яростную, монструозную реакцию, которая станет их приговором. Сжимаю кулаки, наблюдая, как они хрипят, испуская дух, готовый вырезать их всех до единого без капли жалости.

Но внезапная пуля сносит левое плечо Эдоардо; он с глухим стоном валится на землю, судорожно впиваясь дрожащими пальцами в рану, чтобы унять кровотечение. Выстрел прилетел прямиком из нашего укрытия, и у меня нет ни единого сомнения в том, кто спустил курок. Лавиния мертвой хваткой сжимает в руках винтовку Элайджи, полностью ослепленная бешеной яростью.

«Знай: если Эдоардо действительно посмеет отправить их на плаху, я лично выпущу ему кишки».

Эти слова громом грохочут в моей голове, как никогда прежде. Элайджа пытается перехватить оружие, но она, не колеблясь ни секунды, досылает следующий патрон в патронник.

— Закройте собой Его Величество! — Истошный вопль Жреца срывает гвардию в атаку.

Лавина вооруженных до зубов людей несется, чтобы взять меня в кольцо, но самым опасным существом во всей этой вселенной сейчас является девчонка с глазами цвета грозового неба. Девочка, которая не остановится, потому что полностью лишилась рассудка. В эту секунду ничто на свете не способно укротить её гнев.

Она ни за что не поверит мне, кричи я ей, что Эдоардо никогда в жизни не желал смерти Дамы. Не поверит, скажи я, что мой брат прямо сейчас захлебывается слезами — и вовсе не от боли из-за пробитого плеча, а от чего-то бесконечно более глубокого, имеющего те же самые корни, что и её безумный крик.

Лавиния снова наводит ствол прямо на Эдоардо, распростертого на траве, и я слепым импульсом швыряю себя на его тело, закрывая собой как щитом.

Гром.

Скрежещу зубами от судорожного стона, едва пульсирующая, разрывающая боль кромсает моё левое предплечье. Лоб мгновенно покрывается крупными каплями пота; опустив взгляд, я замечаю, как багровое пятно стремительно расползается по ткани толстовки. Пуля Лавинии прошила мою плоть, и, быть может оттого, что этот свинец выпустила именно она, её бешеная желчь в долю секунды впрыскивается в мою кровь, точно смертоносный яд. Делаю глубокий вдох, но внутренний пожар моего существа пожирает меня изнутри, становясь абсолютно невыносимым.

— Так это и был… ваш план? — Эдоардо судорожно хватает ртом воздух. — Вы изначально жаждали… прикончить меня? — выплевывает он со шкурной ненавистью. Наши взгляды сталкиваются на миг. Я не знаю, что именно он видит в моих глазах, но дикая смесь безумия и дикого террора берет его в заложники — он больше не верит мне ни на грош. Лихорадочно отползает назад, отталкиваясь ногами от земли.

Я поднимаюсь с величайшим трудом, намертво прижав пробитую левую руку к груди. В последний раз бросаю быстрый взгляд за спину: на ветвях деревьев не осталось и следа ни от Элайджи, ни от Лавинии.

Не успеваю я развернуться, как очередной выстрел бьет мне прямо в ногу, но, в отличие от пули Лавинии, этот металл не способен рассечь мою кожу. Он мгновенно превращается в пепел при малейшем соприкосновении с телом. Штурмовики перед моими глазами в ужасе пятятся назад, группа бойцов подхватывает Эдоардо под руки и спешно укладывает на седло коня, уводя на дистанцию.

— Спасайте Его Величество и не смейте щелкать клювом! Кожа Зла — это чистый огонь, бейте их мечами! — орет один из офицеров.

— Рубите их мечами! — вторит ему другой.

Они лавиной бросаются на меня, и я не успеваю зафиксировать тот миг, когда мой рассудок полностью отделяется от плоти, начисто стирая любые внешние звуки. Посреди той кровавой бойни, виновником которой я становлюсь в долю секунды, единственное, что я отчетливо вижу, — это тело Дамы, брошенное на растерзание в грязь, зажатое и растаптываемое сапогами гвардейцев.

Я шагаю вперед, ноги с каждым шагом глубоко тонут в вязком иле, удерживая у груди неподъемный груз бездыханного тела. Мертвой хваткой сжимаю пальцы на белоснежной простыне, намертво прижимая её к себе. Её леденящий холод — это маркер безмолвного сосуда, который без капли жалости лишили любых прав на жизнь.

Отыскиваю глазами зарубки, которыми Элайджа предусмотрительно пометил стволы вековых деревьев вдоль всей чащи, как и регламентировал наш план на случай катастрофы, и следую по ним.

Кровавый след, тянущийся за моей спиной, — единственный немой свидетель той бойни, которую мои собственные руки сотворили в одно мгновение. Я полностью потерял сознание. Снова. И пришел в себя лишь тогда, когда обнаружил в ладони окровавленный эфес меча и растерзанные, изувеченные трупы гвардейцев, усеявшие траву.

Ощущение такое, словно моё сознание просто выключают, разум перестает функционировать, пока плоть хладнокровно вырезает всё живое вокруг.

Резкий свист заставляет меня замереть на месте. Вскидываю глаза.

Элайджа делает мне знак остановиться, примостившись на ветви дерева с винтовкой за плечами. Одним махом он спрыгивает на землю, и ворох сухих листьев летит ему вслед. Его тяжелый взгляд падает на тело, которое я прижимаю к груди, и глубокая скорбь мгновенно искажает его лицо.

— Я глубоко соболезную вашей потере, мой господин. — Он мягко опускает ладонь мне на плечо. — Вы всё сделали правильно, забрав её с собой. Мы предадим её тело земле со всеми почестями.

Ни в одном из своих самых кошмарных снов я не мог помыслить, что застану её в таком жутком надломе. Женщину, которая лично учила меня взращивать в себе любовь к собственному народу и видеть, как эта преданность расцветает пышным цветом — точь-в-точь как мои тюльпаны. Ту, что неустанно следила, чтобы я не сгорел заживо, раздавленный бременем колоссальной ответственности и священного долга.

Ту, у которой я учился безошибочно отличать добро от зла, истину от лжи, белое от черного.

Элайджа бережно протягивает руки, и я с величайшим, удушающим облегчением передаю тело Дамы в его объятия. Тот вакуум потери, что затапливает моё существо, едва её плоть отрывают от моей груди, полностью уничтожает меня.

— Я… я не хотел этого, — вина камнем придавливает меня к земле.

— Я знаю, Артур.

Но человек, забравшийся за ствол дерева, обо всем этом не ведает. С замершим сердцем и в заляпанной чужой кровью одежде я делаю тяжелый шаг вперед и неотрывно наблюдаю за ней. Лавиния крупно дрожит; её веки дико расширены, а голова беспомощно ходит ходуном взад-вперед.

Элайджа опускается на колени прямо перед ней. Лавиния опускает взгляд на безжизненное тело Дамы, и нечеловеческий, истошный стон чистой муки срывается с её губ. Она буквально захлебывается в судорожных рыданиях, и от каждой пролитой ею слезинки внутри моего существа что-то с треском разлетается на куски.

— Дыши, Лавиния. — Короткие слова Элайджи тщетно пытаются унять эту удушающую скорбь.