Он подмечает мои влажные от слез глаза, шок и дикую дрожь, бьющую моё тело, словно сухой осенний лист. Видит, что я принципиально не склоняю перед ним голову, лишенная малейшего подобострастия или уважения. Он фиксирует каждую деталь, но не роняет ни слова. Лишь кривит губы в едва заметной, порочной ухмылке и скрывается в темноте спуска. Солдаты тенью следуют за ним.

Зачем… зачем он спускается в подвалы в такой поздний час? Вскидываю глаза на Сафира, но тот трусливо прячет взор — точь-в-точь как убийца, бегущий от призраков собственного разума. И до моего сознания наконец доходит страшная догадка. Я могла бы закричать, орать до тех пор, пока весь дворец и вся нация не пробудились бы от моего вопля.

Гром. Резкий выстрел с корнем вырывает тишину подземелья.

Вздрагиваю всем телом.

Гром. Второй выстрел.

Воздух намертво застревает в моих легких, а пульс сумасшедшим набатом бьет по барабанным перепонкам.

Гром. Третий выстрел.

Я застываю, точно пригвожденная к каменным плитам пола, мышцы натянуты как скрипичные струны.

Тяжелая дверь распахивается, и из темноты выходит Верховный жрец, совершенно буднично поправляя обшлага своей белоснежной сутаны. Он двусмысленно подмигивает мне и как ни в чем не бывало удаляется прочь вместе со своим конвоем.

Я не знаю, из каких потаенных глубин выковыриваю крупицы мужества, чтобы ступить на эти ступени, но ноги сами несут меня вниз — прежде чем рассудок успевает сложить фрагменты той чудовищной картины, которую я до конца дней мечтала бы развидеть.

Изнанка этого склепа полностью опустошает меня.

Мой истошный, безумный крик разрывает каменные своды тюрьмы.

Артур

Солнце еще не взошло, непроглядная тьма окутывает лесную чащу, а ветер лениво шуршит по траве и кронам вековых деревьев. «Эдоардо до сих пор нет».

Элайджа, застывший по правую руку от меня, бдительно сканирует каждый куст тяжелым, суровым взором. Он не двигается. Я прижимаюсь к нему ближе, распластавшись на животе, впрессовав грудную клетку в сырую землю и вытянув ноги. Мы затаились за массивным стволом поваленного дерева, удерживая безопасную дистанцию в строгом соответствии с планом, который начертили в убежище.

Слегка приподнимаю голову: Лавиния примостилась на ветке исполинского дерева прямо над нами, крепко сжимая в пальцах бинокль. Я позволил ей отправиться с нами лишь на одном условии — она займет позицию дозора. Это безопасная высота, неуязвимая для внезапных атак и идеальная для перехвата любого подозрительного движения.

Её лоб прорезала глубокая складка, а плечи окаменели. Обида удерживает её сердце в заложниках, а тревога сковала каждую черточку бледного лица. По тому, как крупно дрожит её нижняя губа, а кончик носа заалел, я безошибочно понимаю: она замерзает. Напрягаю всю свою волю, чтобы отвести взгляд до того, как наши глаза встретятся.

— Элайджа, — шепчу я едва приметным выдохом, чтобы она сверху меня не услышала. Сбрасываю с плеч тяжелую черную куртку, оставаясь в одной толстовке. — Лавиния жутко замерзла.

Протягиваю ему вещь, и Элайджа без лишних расспросов перехватывает ткань и поднимается во весь рост.

— Лавиния, накинешь еще одну куртку?

— Спасибо, Элайджа, ты буквально читаешь мои мысли. На этой ветке форменный ледник. — Чистый, хрупкий голосок, способный воспламенить каждую клеточку моего существа.

Элайджа снова ложится на землю рядом со мной, принимая прежнюю позу, и пристально всматривается в мое лицо.

— И долго ты еще планируешь внушать ей, будто питаешь к ней лютую ненависть?

«Внушать ей, будто питаю к ней лютую ненависть».

— Ни в одной из прожитых жизней, ни в одном из миров или обличий я бы в жизни не смог возненавидеть эту девочку.

— О, в этом я уверен лучше кого бы то ни было… поверь мне, — отзывается он тихо, и его голос звучит как единственный свидетель моих самых потаенных чувств. — Так зачем ты выстраиваешь этот фарс? В этом нет ни капли смысла… если только ты не отталкиваешь её ради того, о чем я думаю.

Он касается моего плеча, я поворачиваю голову, и наши взгляды сталкиваются на миг. Я выкладываюсь на полную, чтобы замаскировать тот океан боли, в котором заживо тону, но он без труда проходит сквозь мои заслоны и добирается до сути.

Его лицо мгновенно озаряется догадкой. Я снова устремляю взор на пустой горизонт.

— К тебе возвращается память. — Он осознает это с ликованием, которого я не разделяю. — Почему ты скрыл это от меня?

Мой разум действительно затопила лавина воспоминаний из прошлых перерождений — обрывки картин и звуков моей сущности в других сотнях прежних воплощений. Меня буквально разрывает от этих образов.

— Это лишь отдельные вспышки, ничего цельного.

Он недовольно качает командой:

— Твоя память еще не восстановилась до конца, иначе ты бы уже слился в единое целое с тем, кем являешься на самом деле — со Злом. Но это уже колоссальный прорыв! А значит… — он делает секундную паузу. — Ты обязан был увидеть её. — Он чеканит последнее слово, безошибочно нащупав самое слабое, уязвимое звено в моей броне.

Она. Лавиния.

— Закрыли тему, давай сосредоточимся на операции.

— Ты держишь её на дистанции лишь потому, что боишься намертво сковать её со своим проклятым роком. Ты задыхаешься от вины из-за нее.

Хмурю брови. С какого перепугу он читает мои мысли, словно раскрытую книгу? Он ухмыляется, будто услышал мой немой вопрос.

— Артур, я нянчил твое самое первое воплощение, я был твоим тюремщиком, кормил тебя и врачевал твои раны. Ты можешь перерождаться хоть сотню раз подряд, но твоя логика ни на йоту не изменилась с пор того десятилетнего мальчишки, которого собственный отец заживо замуровал за железной решеткой.

Меня пробирает ледяная дрожь.

— Я — это не он. — Я чеканю каждое слово с мучительной медлительностью. — Вбей это в свой кусок черепа и навсегда выжги любые безумные надежды на эту вендетту.

Я не помню ничего из тех событий, что развязали этот ад, и не испытываю ни малейшего желания вспоминать. Я до последнего вздоха буду противиться тому, чтобы вновь нажать на тот внутренний спусковой крючок, который лишает меня рассудка и позволяет инородной твари управлять моими действиями.

Что бы за скверна ни обитала внутри моей плоти, я никогда в жизни не позволю ей прорваться наружу.

Элайджа тяжело вздыхает:

— Я наивно полагал, что ты примирился со своим истинным «я», но мы слишком далеки от слияния того, кем ты был, с тем, кто ты есть сейчас.

— Я не намерен устраивать новые кровавые бойни.

Детали последних секунд жизни Короля Давида преследуют меня по пятам; что бы я ни делал, я физически вижу бурую кровь, стекающую по моим ладоням, и не важно, сколько часов я провожу под горячими струями воды… эти багровые пятна остаются на коже, равно как и этот удушающий запах. Хрип последнего вздоха Короля, паника, исказившая его старческие черты, и та неукротимая, звериная жажда мести, что вихрем неслась по моим венам.

— Рано или поздно ты примешь каждую часть своей души. — Та слепая убежденность, с которой звучит его голос, заставляет меня окаменеть от ужаса.

Кончики пальцев немеют от пугающего отстранения. Хаос, бушующий в моем разуме, подобен свирепому смерчу, который заживо сжирает любые крупицы уверенности, — яростный поток ветра, без конца путающий карты моих воспоминаний.

Мне тяжело сообразить, что из этого принадлежит мне, а что — чужое. Где истина, а где грандиозная ложь.

Картины прошлых воплощений намертво сплетаются с реальностью настоящего, а лавина противоречивых чувств застилает взор плотным туманом.

Но посреди этого безумия лишь одна деталь не сдвинулась со своего места ни на миллиметр — мои воспоминания об Эдоардо.

«Мы ведь братья, Эдоардо».

Тот день, когда он только явился на этот свет; его первые робкие шаги по бесконечным переходам дворца; день, когда я лично учил его держать эфес меча, и даже наша самая первая тайная вылазка за пределы замковых стен. Всё это высечено в моей памяти во всех деталях: наши распри, его строптивое упрямство, то, как неуклюже он пытался просить прощения, и даже та едкая ирония, которой он то и дело жалил каждого вокруг.

«Я никогда не оставлю тебя одного, тебе достаточно будет просто обернуться — и я окажусь рядом. Всегда».

Моё обещание до сих пор в силе, оно намертво впечатано в мою кожу и течет вместе с кровью. Оно не аннулируется ради мести Зла.

— Ни за что на свете… — шепчу я каждой клеточкой своего существа. — Ни за что на свете я не соглашусь пустить кровь собственному брату.

Элайджа делает резкий жест, повелевая мне заткнуться.

Гробовая тишина принимает мои слова, придавая им еще более священное, обрядовое звучание.

— Там кто-то есть… — голос Лавинии едва приметно царапает воздух над головой. — Кажется, всадник.

Напрягаю зрение, но ничего не вижу в утренних сумерках. Цель еще слишком далеко. Элайджа перехватывает винтовку, с щелчком досылает патрон в патронник и застывает в позе снайпера. Один его глаз прильнул к оптическому прицелу, левая ладонь подпирает ствол, а указательный палец замер на спусковом крючке. Знаю, что всё это — регламент нашего плана, но мне жизненно необходимо убедиться, что он принял мои условия.

— Не смей стрелять в Эдоардо.

В ответ — ни слова; он неподвижен как каменное изваяние, точно солдат на передовой.

— Элайджа, — цежу я сквозь стиснутые зубы. — Если ты посмеешь задеть его хоть вскользь…

— Я исполню твою волю, — цедит он, не отрывая взгляда от прицела. — Буду лишь уповать, что ты не проклянешь себя за это решение. А теперь — марш, твой брат уже на месте.

«Он пришел. Я знал, я был в этом уверен».

Киваю:

— Спасибо. — Поднимаюсь на колени. Вскидываю глаза на Лавинию и замечаю, что она неотрывно буравит меня взглядом, а в её лазурных радужках полыхает искра дикого страха. Склоняюсь к самому уху Элайджи, роняя финальный приказ: — Если дело запахнет керосином, уволакивай её отсюда силой.

Лавиния

Артур награждает меня последним, тяжелым взглядом, который медленно скользит по каждой черточке моего тела, и меня мгновенно затапливает волна той обжигающей дрожи, на которую способен лишь он один. Мне хочется выплеснуть ему тысячу слов, но он не оставляет мне ни единой секунды. Едва слышно шепчет что-то Элайдже; тот покорно кивает в ответ, после чего Артур стремительным шагом покидает наше укрытие.

Провожу глазами его удаляющийся силуэт. Дурное предчувствие ледяной змеей сворачивается в груди. Элайджа, в отличие от меня, собран и хладнокровен. Он сжимает в руках оружие, впившись глазом в оптику, а его указательный палец замер на спуске.

Прижимаю бинокль к глазам и ловлю фигуру Эдоардо, спешивающегося с коня. Он шагает вперед — судя по всему, без оружия — прямиком навстречу Артуру. Они замирают в нескольких шагах друг напротив друга.

Пульс срывается в сумасшедший галоп. «Сколько бы я отдала за то, чтобы просто услышать их разговор».

— Артур ведь будет следовать плану, верно? — повышаю я голос от нарастающей паники.

— Только теперь ты соизволила за него испугаться?

Опускаю на него тяжелый взгляд сверху вниз:

— Я боялась за него каждую чертову секунду, — отчеканиваю я. И это чистая правда… Вопреки всей моей ярости и его леденящей жестокости, разбросавшим нас по разные стороны баррикад, я физически задыхаюсь от удушья, зная, что его жизнь висит на волоске. — Он ведь не замышляет никакого безумства, скажи? Вы ведь не плетете заговоров у меня за спиной… Потому что клянусь — я способна разнести весь этот чертов чертеж к чертям.

— Лавиния, — его голос резко срывается, в нем проступает надлом. — Немедленно слезай вниз.

Почему? Хватаю бинокль и снова устремляю взор на горизонт. Шеренга из более чем сотни вооруженных до зубов всадников королевской гвардии лавиной несется прямиком к точке, где застыли Артур и Эдоардо.

— Спускайся, кому сказано!

Вздрагиваю всем телом. Опускаю ладонь на сырую ветку и одним рывком цепляюсь за ствол, спешно съезжая на землю. Эдоардо притащил за собой хвост, я так и знала.

Элайджа вскидывает винтовку, и оглушительный выстрел громом разносится по лесной чаще. Согласно нашему чертежу, это условный сигнал, призванный предупредить Артура о присутствии незваных гостей.

Снова приникаю к окулярам бинокля: Эдоардо активно жестикулирует руками, он явно взвинчен и паникует, в то время как Артур стоит неподвижно. С этой позиции он застыл ко мне спиной, и я не в состоянии разглядеть выражение его лица.

— Почему он не бежит?! — ору я, чувствуя, как сердце бьется у самого горла.

Гробовое молчание Элайджи лишь сильнее подливает бензин в этот адский пожар, но я отчаянно пытаюсь сохранить остатки веры.

— Стреляй еще раз! — Дыхание становится рваным, а удушающий страх давит на лопатки. — Давай же, Элайджа!

Элайджа снова вскидывает ствол и давит на спуск. Артур даже не вздрагивает.

«Он демонстративно нас игнорирует».

Мертвой хваткой сжимаю пластик бинокля от бессильной ярости, как вдруг замечаю, что впереди всей кавалерийской лавины на коне несется Верховный жрец. На крупе его лошади поперек седла переброшено безвольное тело, укутанное в белоснежную простыню. Подрываюсь на ноги, Элайджа зеркально повторяет моё движение, и его жесткая ладонь мертвой хваткой перехватывает мое предплечье еще до того, как я успеваю сделать шаг.

Жрец плавно осаживает жеребца с порочной, садистской ухмылкой на лице, после чего победоносно вскидывает руку вверх — и вся кавалерийская армада за его спиной застывает как вкопанная.

С гримасой глубокого, шкурного презрения он пинком сбрасывает укутанное тело на землю, и оно бесформенным мешком валится в грязную траву прямо к их копытам.

— Пусть горят в самом пекле ада Зло и все его приспешники! — орет он во всё горло, так что его истошный лай эхом разносится даже до нашего укрытия.