— Не беспокойся, я понимаю.

Он указывает на длинный прямоугольный стол, где разбросаны ручки и его учебник. Кладу конспекты и устраиваюсь на стуле. Беру книгу, листаю страницы до тех, что будут на экзамене. Я занимаюсь с ним уже два месяца; родители наняли меня, чтобы он без проблем сдал курсы первого семестра, и платят отлично. Этой подработкой мне удается закрывать дыры, оставленные другими работами.

— Выпьем чего-нибудь для начала? — Он уходит на кухню.

— Мне и так хорошо, спасибо.

Он возвращается в гостиную с двумя бокалами и бутылкой вина. — Всего глоточек, не повредит. — Он усмехается.

— Нет, спасибо. Когда закончишь, подходи сюда. Чем раньше начнем, тем лучше.

Он молча кивает, наливая себе вина. Делает глоток, закрывая глаза, чтобы насладиться вкусом, и ставит пустой бокал передо мной.

— Ну хоть воду ты пьешь? Или если выпьешь, мама с папой тебе больше не заплатят? — иронизирует он, а в его темно-зеленых глазах проскакивает искра веселья.

Вздыхаю. — Ладно, давай воду.

Он возвращается на кухню и через несколько минут появляется снова с бутылкой воды в руке. Снимает крышку и наполняет бокал наполовину.

— Какое из этих упражнений у тебя не получилось?

Он садится рядом со мной. — С девятого по двенадцатое. — Саймон достает листы, на которых пытался их решить.

— Давай вернемся к основам. Начнем отсюда.

Он слушает, как я повторяю правила физики, не проронив ни слова, но у меня есть предчувствие, что его мысли где-то в другом месте. Его глаза следят за каждым движением моих губ, и единственный момент, когда он отводит взгляд, — это когда прикладывается к вину. Он пьет так много, что его щеки становятся пунцовыми. Я даю ему несколько заданий на формулы, которые подсказала, а сама готовлю схемы с кратким изложением основных тем. Чем раньше закончу, тем скорее смогу уйти.

— Молодец, всё верно, — бормочу я с удивлением. Он решил две сложные задачи без малейшей заминки.

Он облизывает нижнюю губу. — Это всё благодаря тебе, учительница.

Я встаю, беру сумку и телефон. — Если завтра утром что-то понадобится — пиши. Я буду на работе, но постараюсь ответить.

— Ты уходишь? — Он чешет затылок.

— Уже почти полночь, Саймон. — Показываю ему время на экране.

23:45.

Он улыбается. — Ты даже глотка воды не сделала. Я буду чувствовать себя виноватым за то, что побеспокоил тебя в такой поздний час…

Беру бокал, даю воде стечь в горло, утоляя жажду. Когда я ставлю пустой бокал на стол, губы Саймона растягиваются в улыбке.

— Я провожу тебя. — Он идет впереди и открывает дверь.

Я дарю ему слабую улыбку, прежде чем повернуться спиной и выйти. Прохожу короткий отрезок до лифта и свободной рукой разблокирую телефон. Смотрю на экран: нужно торопиться, иначе рискую опоздать на последний автобус.

Перед глазами плывут черные пятна, резкое головокружение заставляет меня остановиться. Трясу головой и моргаю. Усталость играет со мной злую шутку. Ускоряю шаг, подхожу к лифту, но зрение внезапно затуманивается. Кнопка на стене раздваивается, всё вокруг начинает шататься и растворяться.

Что… со мной…

Я пошатываюсь, хватаюсь рукой за голову; дыхание перехватывает. Что это со мной? Наваливается свинцовая сонливость, и ноги внезапно подкашиваются, перестают слушаться, я падаю на пол. Зрение то пропадает, то возвращается; я шарю рукой по полу, пока не натыкаюсь на сумку. Где телефон? Я ничего не вижу. В панике вытряхиваю всё содержимое на пол.

Вот он! Но руки обмякают, их парализует дрожь. Пытаюсь подняться, но валюсь вперед, ударяясь подбородком. Единственное, что еще работает, — это мое сознание, которое беспомощно наблюдает за тем, как отключаются все чувства. Что со мной происходит?

Две сильные руки поднимают меня, оставляя сумку и телефон на полу. Кто это? Щурюсь, но всё, что я вижу, окутано густым туманом. У меня нет сил говорить, я не могу разжать губы, и одна мысль о том, чтобы произнести хоть фразу, истощает меня. Меня укладывают на что-то мягкое, похожее на кровать… Матрас. С огромным трудом мне удается повернуть голову вправо, и передо мной проступает очертание знакомой фигуры. Прищуриваюсь, зрение проясняется, и мне удается сфокусироваться. Увиденное перехватывает дыхание. Саймон у шкафа раздевается, расстегивая брюки; рядом с ним парень, которого я никогда не видела, с видеокамерой в руке, а на пороге стоит еще один мужчина с сигаретой в зубах.

Я хотела закричать, я хотела сбежать, я хотела никогда не входить в эту квартиру.

Каждый из них трогал меня без согласия, истолковал мои слезы как приглашение, а мое молчание — как покорность. Каждый из них был слишком голоден, чтобы заметить, что я — не еда, а девушка, которой подсыпали наркотик.

После Саймона настала очередь друга с камерой. А после него — человека с сигаретой.

И с того дня я чувствую себя грязной.

Сегодня

— Неважно, сколько душей я приму, сколько парфюма вылью на себя, сколько раз буду тереть кожу до крови… я всё еще чувствую их пальцы на себе.

Глаза печет, я сдерживаю слезы, но некоторые всё же ускользают и катятся по щекам. Дрожащей рукой хватаю банку пива и допиваю её. Ставлю на стол и тянусь за другой.

Пытаюсь открыть её, но рука Артура меня останавливает. — Ты заявила на них?

— Заявить на сына самого влиятельного предпринимателя в городе? — Нервный смех вырывается из моих губ. — Как дура, я пыталась. Они… они… — Голос срывается. — Меня вышвырнули из здания, завернутую в простыню, и бросили в саду. Я очнулась там… без одежды, без телефона, без… без…

Опускаю голову, закрываю лицо руками, содрогаясь от рыданий и захлебываясь стыдом.

— Я хотела умереть… хотела, чтобы они меня хотя бы убили… Они забрали у меня всё, так почему не убить? Зачем оставлять меня в живых с этими воспоминаниями? Почему?

Звук их смеха до сих пор стоит в ушах. Я чувствую их внутри себя, чувствую, как они касаются каждой точки, каждого сантиметра. Нет места, которое бы они не осквернили. Не осталось ничего чистого.

— Мне никто не поверил. Адвокатам, которые брались за мое дело, угрожали, их подкупали или заставляли отказаться. Полиция давала туманные ответы, а сотрудники здания давали ложные показания. Они сказали, что я сама пришла туда за этим. Я не понимала… Почему они смотрели на меня так, будто… будто… виновата… я?

Нежелание, с которым офицер полиции смотрел на меня, давало понять: мне лучше держаться подальше, это проигранная битва и, в конце концов, ничего серьезного не произошло.

«Дай себе немного времени, и ты тоже об этом забудешь».

«Ты с ума сошла — думать, что можешь обвинить сына такого человека! У него нет недостатка в девушках, зачем ему нападать на тебя? Это бессмысленно».

«Они неприкосновенны для себе подобных, не говоря уже об обычных людях…»

«Ты, верно, сама его как-то соблазнила. Подавала знаки, сама того не замечая».

— Они удалили записи с камер наблюдения. Любая улика уничтожалась, стоило мне к ней приблизиться, каждого человека запугивали… любая зацепка, которую я искала, исчезала.

Беру банку, с силой открываю и припадаю к ней. Пью до тех пор, пока то, что я должна сказать, не начинает казаться менее болезненным, менее реальным. Пью, пока не почувствую себя такой легкой, что смогу раствориться. Ставлю её на стол, зрение на мгновение затуманивается.

— В тот день, когда ты освободила меня в участке… что ты подписала?

Я не могу смотреть ему в глаза, не могу вынести этот вес. Тянусь к другой банке, беру её и открываю. Прежде чем я успеваю поднести её к губам, Артур забирает её из моих рук.

— Тебе станет плохо.

Всхлип мешает мне говорить. Поднимаю взгляд — его глаза полны такой заботы, что она буквально захлестывает меня. Он подносит банку к своим губам и выпивает залпом. Морщится от горького вкуса, затем протягивает её мне.

— Хотя бы пей меньше, давай напополам.

Хватаю её и выпиваю остатки до последней капли. Сильное головокружение заставляет меня опустить голову на стол. Может, так я и должна жить: в хмеле, вдали от своих мыслей… вдали от самой себя. Дрожь пробегает по спине. Я дрожу, или мне просто кажется?

Тяжелое одеяло ложится мне на плечи. Это Артур? Веки становятся тяжелыми, мне трудно держать глаза открытыми, но я вижу лицо Артура, который молча смотрит на меня. Словно он только сейчас осознал, в какой хаос влип, насколько я «грязная».

— Я подписала… в тот день, — бормочу я, признавая свою вину, отягощенную стыдом. Он наклоняется, его лицо в паре сантиметров от моего. — В тот день… я подписала отказ от иска. Я сдалась. Кто захочет помогать виноватой? Никто.

Закрываю глаза, и сон, в который я проваливаюсь, не оставляет места никаким эмоциям. Падаю в пустоту. В пустоту, которая позволяет мне быть в коконе, где ничего этого никогда не существовало.

Едва слышным шепотом голос Артура убаюкивает мой сон:

— Ты не виновата, Лавиния.

***

Прижимаю руку ко лбу, зажмурившись. Сильная головная боль сдавливает виски. Где я? Который час?

Моргаю: вокруг на столе валяются пивные банки, а мои ноги укутаны одеялом. Как я оказалась на диване под одеялом? Вспышки вчерашнего вечера заставляют меня зажмуриться от боли. Я всё ему рассказала? Словно в ответ на мои мысли, появляется он с подносом в руках.

— Доброе утро. Я приготовил тебе кофе, который ты так любишь. Перед тем как пить, прими этот сироп от похмелья. Нашел его в кухонном ящике, решил, что пригодится. Он садится и ставит поднос мне на колени.

Чашка кофе, сироп в ложке, сахар и несколько печений.

Щеки заливает румянец, и я в смущении приоткрываю губы: — Я вызываю у тебя жалость?

— Неужели мне должно быть жаль тебя, чтобы просто принести кофе?

— Ты… — Я опускаю взгляд.

Почему я всё ему рассказала? Я никогда раньше этого не делала. Никогда. Что в нем такого, что заставляет меня терять бдительность? Почему я чувствую, что мне не нужно возводить свои барьеры?

«Ты не виновата, Лавиния».

Он правда это сказал или мне привиделось? Не могу вспомнить отчетливо. Поднимаю взгляд на настенные часы, и дыхание перехватывает. «Уже жутко поздно, работа в супермаркете…»

Отодвигаю поднос. — Мне пора…

Рука Артура останавливает меня, его пальцы касаются моей кожи. — Никуда ты не пойдешь. Этим утром ты не работаешь. Я зашел в супермаркет и сказал, что ты неважно себя чувствуешь, они не стали спорить.

Я открываю рот, челюсть едва не падает на пол. — Что ты сделал?

— Отругаешь меня позже, а сейчас спокойно позавтракай. — Он встает, забирает со стола пивные банки и скрывается на кухне.

Я пытаюсь пошевелить ногой, но резкая боль в виске заставляет остаться в лежачем положении. «Голова просто раскалывается». Глубоко вдыхаю, и обрывки вчерашнего вечера возвращаются в память, словно удары острых ножей. «Боже, я слишком много наговорила». Урчание в животе нарушает тишину; я прижимаю ладонь к желудку и молюсь, чтобы он этого не услышал. «Нужно хоть что-то съесть». Беру чашку, делаю глоток кофе, закусываю печеньем, затем тянусь к сиропу и позволяю сладкому вкусу пощекотать язык. «Намного лучше». Переставляю поднос на стол, бросаю взгляд на часы и откидываю голову на подушку. «Полежу всего пару минут… просто чтобы прийти в себя». Закрываю глаза и проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь я от запаха еды, который заставляет желудок снова заурчать. Открываю глаза и едва не вскрикиваю от неожиданности. Часы показывают ровно полдень. «Сколько же я проспала?» Откидываю одеяло, спускаю ноги на пол и встаю. Иду на манящий аромат, который дразнит мой аппетит.

Приоткрываю рот и удивленно вскидываю брови. — Что… — бормочу я. Артур стоит за кухонной стойкой, раскладывая по тарелкам картофель фри и мясные тефтели.

Он поднимает взгляд. — Спокойно, я немного закупился на то, что заработал вчера в костюме курицы. Иди сюда, поедим. Он берет две тарелки и проходит мимо меня. «Он потратил свои деньги?» Иду за ним в молчании, из которого не могу выбраться; сажусь на диван, чувствуя, как неловкость смешивается со смятением. Он ставит тарелки на столик и снова исчезает на кухне. «Я совершенно к такому не привыкла». Через несколько секунд он возвращается с приборами и стаканами. Избегая его взгляда, беру картофелину и кусаю её, но она слишком горячая. Я вздрагиваю, привлекая его внимание.

Он тянется к бутылке и наполняет мой стакан водой. — Ты умирала от голода, а еще рвалась на работу. Он садится напротив; я чувствую на себе его пристальный взгляд, но не нахожу в себе смелости поднять глаза. Пью воду и буквально зарываюсь в еду. Лишь бы не смотреть на него, я запихиваю в себя кусок за куском, старательно пережевывая. «Надо признать, еда очень вкусная…» Не понимаю, то ли он так хорошо готовит, то ли я просто не привыкла, чтобы кто-то готовил для меня. Я всегда была одна, одна во всём… и в горе, и в радости. Но вчера он стал первым человеком, который впитал часть моих страданий, осквернил себя ядом моих мыслей. Глаза увлажняются. «Зачем он это делает?»

— Что-то не так? — шепчет Артур. Черная водолазка контрастирует с сиянием его золотистых кудрей. Трясу головой. Если я заговорю, голос сорвется, и он поймет, что не так абсолютно всё. Артур лезет в карман джинсов и достает белый лист бумаги. Я хмурюсь в замешательстве.

— Это пакт о совместном проживании. Я подумал, это необходимо, раз уж мне придется остаться здесь на какое-то время. Назови свои условия, я назову свои, а в конце мы его подпишем и обязуемся соблюдать.

«Почему он делает вид, будто ничего не случилось?» Он не спрашивает ни о чем из вчерашнего, ни о том, что я ему открыла. Делает это специально? Возможно, чтобы не тревожить меня. Он поворачивается влево, тянется к комоду позади себя и открывает ящик. Достает ручку и сжимает её в пальцах.