— Я требую развернуть новые гарнизоны и там, в Гренландии, — приказываю я. — У нас не должно оставаться слепых зон. Лучше нанести упреждающий удар, пока ситуация снова не вырвалась из-под контроля.

— Но, Сир, простите, что перебиваю… — Советник робко прочищает горло. Киваю, жестом веля ему продолжать. — Гренландия никогда не просила у нас поддержки, она полностью независима от Королевства Америка. Мы обязаны чтить автономию, которую признал за ними еще ваш отец. Вторжение без официального дозволения станет слишком опрометчивым шагом.

Тяжело вздыхаю. «Автономия, ну конечно». Согласно договорам, заключенным еще в пору моего глубокого детства, этот регион полностью освободился от нашей власти, хоть территориально и считался частью материка. Их народ обладает колоссальным влиянием и авторитетом, а их древние традиции в корне противоречат догматам наших Жрецов. Гренландцы живут обособленно, и их совершенно не колышет вопрос престолонаследия. Нарушение данного им слова они сочтут за кровное оскорбление.

— Твоя правда, но мне бы всё же хотелось выйти с ними на связь и прощупать почву — возможно, мы сумеем мирным путем предложить свою помощь. Попробуй организовать эту встречу.

Он склоняет голову:

— Будет исполнено, Ваше Высочество. — Не успевает он продолжить, как дверь кабинета с грохотом распахивается и на пороге вырастает Эдоардо. Советник мгновенно умолкает и почтительно опускает голову.

Мой брат стремительным шагом направляется к рабочему столу. На его лице до сих пор красуются следы моих кулаков: нижняя губа разбита и припухла, а вокруг левого глаза наливается багровая гематома.

— Нам нужно поговорить.

Я демонстративно игнорирую его:

— Советник, продолжайте.

— Я сказал — нам нужно поговорить, Артур, — с явной обидой повторяет Эдоардо.

Поняв намек, советник спешно откланивается:

— Пожалуй, мне лучше оставить вас, Ваши Высочества. Мы завершим эти расспросы в другое время.

Киваю, отпуская его, после чего откидываюсь на спинку кресла и в упор разглядываю Эдоардо в ожидании объяснений.

— Ты решил наказать меня своим безмолвием? Я уже признал, что облажался, устроив ей тот допрос в чаще, и уже попросил у тебя прощения. Чего еще ты от меня требуешь?

— Ты признанный мастер в политике, науках, языках и стратегии… Самый блестящий ум всей нашей нации. Но твой разум не в состоянии осознать, как твои скотские поступки калечат тех, кто находится рядом. И что еще страшнее… ты понятия не имеешь, как исправить содеянное.

Он удивленно вскидывает бровь:

— Ты знаешь меня всю мою жизнь, и раньше это никогда не было для тебя проблемой.

— Это всегда было проблемой.

Он качает командой, и с его губ слетает нервный, ядовитый смешок:

— Нет, Артур, не было. И если ты утверждаешь обратное, то ты последний лицемер. Я скажу тебе, почему это стало проблемой именно сейчас: потому что во всё это впутана она. — Он даже не произносит её имени, словно оно внушает ему физическое омерзение.

— Чтобы ты больше близко не смел к ней прикасаться, и всю эту спесь, что ты к ней питаешь, тебе лучше выжечь из себя прямо сейчас, — отчеканиваю я в ответ. — Я достаточно ясно выразился?

Он с раздражением зачесывает кудри назад:

— Завтра у меня Три испытания, и что делаешь ты? Вместо того чтобы стоять со мной плечом к плечу и готовить меня, дабы я не ударил в грязь лицом перед всей нацией, ты просто спихиваешь меня на наставников. Ты вообще отдаешь себе отчет, что завтра поставлено на карту? Или эта твоя Лавиния — единственный способ привлечь твое внимание?

Смотрю на него волком. В его глазах я читаю дикую смесь ярости, потерянности и паники. Его заживо сжирают собственные эмоции, точь-в-точь как в детстве. Он тонет в самом себе.

— Я не бросаю тебя, Эдоардо. Но если этот лай в мой адрес заставляет тебя чувствовать себя лучше — валяй, продолжай.

— Я вижу это сам, как видят и все вокруг, Артур! Ты только и делаешь, что закрываешь её собой, защищаешь и выбираешь её одну. Не такую клятву ты мне давал. Ты её вообще помнишь? — обвиняет он, занимая глухую оборону.

Он впервые в жизни вслух цитирует то обещание. «Мы братья, Эдоардо. Я никогда не оставлю тебя одного, тебе достаточно будет просто обернуться — и я окажусь рядом. Всегда». Впервые он использует эти слова как оружие, чтобы призвать меня к порядку. Словно ставит под сомнение мою преданность.

— Ты закончил? — спрашиваю я холодно.

Он уже собирается пойти в новую атаку, когда двери распахиваются и в кабинет чеканным шагом входят двое личных телохранителей Короля.

— Я что-то прервал? — С золотой короной, безупречно венчающей его седую голову, наш отец шествует к столу и вальяжно опускается в кресло напротив, буравя нас тяжелым, испытующим взглядом в ожидании ответа.

Перевожу глаза на документы и беру ручку:

— Никак нет. Эдоардо уже уходил, — отпускаю я брата. Боковым зрением вижу, как он стремительно вылетает прочь, и оглушительный стук двери — единственный выпад, который я получаю напоследок.

— Что здесь происходит? И не смей вешать мне лапшу на уши, я еще не выжил из ума. У меня есть причины сомневаться в твоей верности брату, Артур?

— Никогда.

— Ты уверен? — Он лениво почесывает пальцами подбородок, после чего приподнимает ладонь, приказывая охране убираться вон. Кабинет накрывает гробовая тишина. — Эдоардо не вывезет это в одиночку, ты сам прекрасно это знаешь. Ты всю жизнь подставлял ему спину и компенсировал его бесчисленные изъяны.

От того, с каким ничтожным презрением он отзывается о собственном сыне, меня буквально выворачивает изнутри.

— Если ты явился сюда лишь для того, чтобы мешать его с грязью, можешь проваливать, у меня нет ни малейшего желания это слушать.

— Поубавь свой пыл и внемли: я умолял Жрецов не усердствовать с третьим испытанием, но эти твари не уступили ни на йоту. Так что, если мы не хотим спровоцировать государственный переворот, нам остается лишь держать порох сухим. Ты ведь понимаешь, о чем я?

Занять трон вместо Эдоардо. Мы мусолим эту тему уже несколько дней, и если Эдоардо сломается, иного выхода попросту нет. Даже если это последнее, чего бы мне хотелось на этом свете, даже если я лично божился Лавинии, что этого никогда не случится.

— Я не изменил своего решения.

Его черты мгновенно разглаживаются, уступая место довольной ухмылке:

— Вот и славно. Ты можешь сколько угодно презирать меня, ненавидеть и проклинать… но на тебе висит колоссальный долг передо мной. Это я даровал тебе имя, кров над головой и титул. Я сделал тебя частью этой семьи, скормив всей нации грандиозную ложь.

Его слова бьют наотмашь. Мы не поднимали эту тему с тех пор, как в мои семь лет он популярно объяснил, что я никогда в жизни не смогу стать королем. Помню тот проклятый день так, словно это было вчера. Он заставил меня хранить тайну, которая в одночасье сделала меня сиротой и лжецом. Вся моя жизнь — дешевый фарс. Я самозванец, у которого нет права раскрыть свое истинное лицо.

С трудом сглатываю вязкую слюну.

— Я помню. — Мне безумно хочется выплюнуть, чтобы он перестал попрекать меня этим куском хлеба, но я лишь горько Киваю: — Я всё помню.

Он самодовольно улыбается:

— Это будет переходное правление. Ровно до тех пор, пока мы не сокрушим Зло, а затем состряпаем благовидный предлог, чтобы ты отрекся от короны в пользу брата. Тогда мы окажемся в безопасности, паника среди быдла утихнет, и никому — даже этим псам Жрецам — не будет дела до «достойного» наследника, прошедшего все тесты. Когда ты позволил ему одолеть себя в дуэли, толпа воочию увидела его мощь, они станут его уважать. Будем лишь уповать, что Небеса не покарают нас за этот подлог.

— Небеса… — хмыкаю я с презрением. Мен удивляет, как эти дремучие суеверия ломают жизни тысячам людей. Жрецы выдают любое природное явление за божественное знамение, хотя на деле просто выворачивают факты так, как выгодно их шкурным интересам. — Какая-то страшная кара обрушится на всё королевство лишь потому, что я займу место, не принадлежащее мне по крови. Так ведь написано в ваших священных хрониках?

— Именно так. В истории еще не бывало случая, чтобы на престол взошел человек не королевской родословной. Но цель оправдывает средства: Три знамения исполнились, Зло пробудилось, и Жрецы дышат нам прямо в затылок. Если один из вас не наденет корону, нам конец.

Я думаю об Эдоардо, чья жизнь окажется на волоске, если Жрецы не увидят на троне безупречного лидера. Из речей же этого ничтожества сквозит лишь шкурный страх лишиться власти, престижа и своего сытого положения. Он трясется за свой титул, готовый швырнуть мне корону, которую сам же годами запрещал даже мысленно вожделеть, используя как рычаг долг, который я не просил.

— Ты подобрал меня и выдал за сына покойной Королевы лишь для того, чтобы скрыть её бесконечные выкидыши, обеспечить себе преемника и удержать власть. Ты сотворил из меня свою самую великую ложь.

Он недовольно ворочается в кресле.

— Это было необходимо. И не смей смотреть на меня волком, тебе крупно повезло: я обеспечил тебе роскошь, богатство и безграничное влияние. Если бы я не наткнулся на тебя в той глухой чаще, один бог знает, что бы с тобой стало. Скорее всего, тебя бы сожрали волки.

— По крайней мере, волки не заковали бы меня в золотые цепи…

— Артур! — Он с силой обрушивает кулак на стол и срывается на крик, обрывая меня. Его лицо багровеет, а вены на шее вздуваются от ярости. — Я растил тебя годами! Ты теперь взрослый мужчина, и меньшее, что ты обязан сделать в уплату долга, — принести себя в жертву, чтобы у нас не отобрали королевство!

— Я иду на это исключительно ради Эдоардо. И это мой последний долг тебе, отец, — шиплю я сквозь стиснутые зубы. — Я больше не потерплю шантажа, потому что не намерен всю оставшуюся жизнь расплачиваться за милость, о которой никогда не просил.

В его глазах сталкиваются противоречивые чувства.

Я исполню его волю: взойду на престол, прикрою законного наследника, а затем швырну ему власть, которую он так жаждет. Власть, ради которой этот старик продал бы душу дьяволу без секундного колебания.

— Знаешь, я бесчисленное количество раз задавался вопросом, почему ты выбрал сыном именно меня… Неужели ты спас и вырастил меня потому, что разглядел во мне нечто особенное? Но теперь у меня нет сомнений. Я лишь удобная пешка в твоих шкурных политических раскладах, ведь так?

Мои слова выбивают у него почву из-под ног, но он хранит молчание. Поднимается, разглаживает полы пиджака и поворачивается ко мне спиной.

Он направляется к выходу, но у самой двери на миг замирает, прочищая горло:

— Во время коронации тебе придется взглянуть на свое отражение в зеркале преемников. Такова вековая традиция церемонии. Ты обязан будешь вслух заявить, что видишь чистый свет. Добавь это вранье в список своих последних одолжений этой семье.

Лавиния

Я просыпаюсь как от толчка.

Тяжело дышу; лоб покрыт липким потом, а золотистые пряди намертво прилипли к щекам и шее. Протягиваю руку к бутылке с водой, стоящей на тумбочке, и судорожно подношу её к губам. Делаю жадный, быстрый глоток, но это не помогает унять лихорадочную дрожь.

Я уже несколько недель не видела этой чудовищной картины. Тело Артура лежит на песке бездыханным, его золотые кудри испачканы бурой кровью, а кожа стремительно сереет, теряя последние крупицы жизни. В ужасе трясу головой. Почему этот кошмар вернулся именно сейчас? Внезапная, разрывающая судорога пронзает грудную клетку прямо под ключицей. Одно лишь воспоминание о том, как Эдоардо пронзает меня своим клинком, причиняет вполне осязаемую, физическую боль.

Спускаюсь с постели и мелкими, шаткими шагами бреду в ванную комнату. Включаю ледяную воду и торопливо ополаскиваю лицо. Моё отражение в зеркале выглядит мертвенно-бледным, изломанным. Это проклятое видение соткалось из ниоткуда, без малейшей причины. Всё повторилось точь-в-точь как и в прошлые разы, не изменилось ничего… разве что детали стали четче, а звуки — пронзительнее. Тяжело вздыхаю, беру полотенце и промакиваю кожу. Что со мной происходит? Возвращаюсь в спальню и принимаюсь торопливо одеваться.

Существует лишь один человек во всем мире, способный дать мне внятные ответы, и он заперт в подземельях замка, превращенный ежедневными пытками в безмолвный призрак. Я обязана вернуться к нему, пусть даже одна эта мысль заставляет меня каменеть от ужаса.

Дрожащими пальцами застегиваю пуговицы форменной блузки. Привычным движением собираю волосы в тугую косу, перетягиваю её на конце резинкой и пытаюсь усмирить непослушные, выбившиеся пряди.

Раздается резкий, тяжелый стук в дверь.

— Сейчас открою, — отзываюсь я.

Достаю из шкафа туфли на каблуках, но они с грохотом вылетают из моих рук, когда, обернувшись, я натыкаюсь взглядом на существо, которое желала видеть меньше всего на свете.

Делаю испуганный шаг назад, пока дикая паника полностью блокирует способность мыслить здраво. Я готова закричать во всё горло, если понадобится, готова на любое безумство, лишь бы защититься от той звенящей, пугающей пустоты, что полыхает в его глазах.

— Я не собираюсь причинять тебе вред, — от звука его голоса по коже пробегает ледяной мороз.

Яростно наставляю на него указательный палец:

— Замри. — В горле мгновенно пересыхает, а сердце пускается в безумный пляс. — Не смей ко мне приближаться.

Он покорно приподнимает открытые ладони:

— Я хочу всего лишь поговорить.

— Убирайся вон, Эдоардо, — шиплю я, выталкивая слова теми крохами воздуха, что еще остались в легких. — Гвардия! — зову я, втайне надеясь, что дежурные в коридоре меня услышат.

— Тебя никто не услышит. Вся стража сейчас стянута к Трибунам ради Трех испытаний. Первое я уже завершил, а через пятнадцать минут начнется второй тур.

Три испытания… Неужели они уже сегодня? — По твоим округлившимся глазам вижу, что от тебя снова всё скрыли. Если я выдержу эти тесты, то надену корону. И я явился сюда, чтобы расставить все точки над «и» до того, как это случится.