Киваю.

Её улыбка становится шире.

— Чтобы стать той, кого ты видишь сегодня, в прошлом я разбилась на тысячу мелких осколков. Сейчас ты смотришь на меня и думаешь, что мне уютно в этом Королевстве, но это совсем не так. Мне не по себе ни в одном из моих вздохов, просто я умею скрывать это лучше остальных.

Приоткрываю рот. Как это возможно?

— Я делаю вот так, посмотри на меня внимательно. — Она приподнимает уголки губ, разглаживает лоб и демонстрирует лицо, лишенное малейшего изъяна, лишенное грусти. — А теперь попробуй ты, ну же.

С глазами, полными слез, и в промокшей насквозь одежде, я оглядываюсь по сторонам в полном потрясении.

— Чего ты ждешь? — упрекает она меня.

Я натянуто улыбаюсь; она жестом велит мне сделать улыбку шире, и я подчиняюсь.

— А теперь слушай меня и не смей переставать улыбаться, пока я не закончу. Никто не выбирает — существовать ему или нет, поверь мне. Все просто тянут лямку, выкладываясь по полной. Знаешь почему? Потому что жизнь — это дорога, усыпанная лужами, которых не всегда удается избежать. Но ты не просто переходишь эту лужу, Лавиния, ты позволяешь ей превратиться в зыбучие пески и утянуть тебя на дно, пока сама провожаешь взглядом остальных и думаешь, как легко они выбираются. Но в глубине души ты ведь тоже знаешь, как перепрыгнуть их, как перебежать, просто ты этого не делаешь.

Моргаю, влажная слеза катится по моей щеке и срывается вниз, пока внутри меня отпирается то, что слишком долго было запечатано.

— Словно ты сама хочешь, чтобы боль поглотила тебя, словно ты хочешь, чтобы она обняла и спрятала тебя в себе.

Эти слова бьют с абсолютной точностью по тем ранам, которые я всегда скрывала от чужих глаз. Улыбка дрожит под её пристальным взглядом.

Она вздыхает:

— Дождливые дни напоминают нам о том, как прекрасны солнечные. Чем больше дождя прольется в твоей жизни, Лавиния, тем ярче в твоих глазах будут сиять минуты солнца. Запомни это.

Прижимаю ладонь к лицу, пряча слезы, которые хлынули безудержным потоком, словно её голос обладал силой пробуждать их.

— Артур растравил тебе раны, которые только-только начали затягиваться. Для тебя он сейчас как фантомная конечность: его больше нет рядом, и никто его не видит, но ты всё еще ощущаешь его присутствие, чувствуешь боль.

Киваю, не в силах вымолвить ни слова.

— Если тебя это утешит, он, скорее всего, уже пожалел о том… что бы он ни наговорил тебе. Просто его связь с Эдоардо сильнее всего, и так будет всегда, Лавиния. Я вырастила их и уверена, что он бросится в огонь ради брата. Это первобытный, древний инстинкт, который трудно понять тем, кто устроен как мы. Но то, что мы разбиты и куда более одиноки, чем остальные, не означает, что мы не можем найти свое место здесь. — Она касается ладонью земли. — Мы живы, потому что есть еще что-то, что мы должны совершить. Что-то, в чем этот мир — волей-неволей, Лавиния, — нуждается. И это то, что можем дать только мы.

Её слова сшивают края рваной, глубокой раны с мастерством истинного художника. Она поднимается на ноги и протягивает мне руку. Черты её лица смягчаются.

— Пойдем домой, Лавиния?

Звук моего имени на её губах обретает ту нежность, которая никак не вяжется с привычным образом властной хозяйки дворца. Это заставляет меня почувствовать себя защищенной, напоминая о материнском тепле, которого у меня никогда не было. Я и подумать не могла, что именно суровая Придворная дама сможет подарить мне это чувство.

Протягиваю руку, переплетаю свои пальцы с её и поднимаюсь. Пару раз выжимаю подол юбки. Она мягко улыбается:

— Чего ты ждешь? Повторяй за мной.

Я тоже улыбаюсь — глаза покраснели от слез, но в груди стало гораздо легче. Давивший на нее булыжник рассыпается в прах, и я наконец могу дышать.

Внезапно выражение лица Дамы меняется и мрачнеет. Она хмуро всматривается в реку у меня за спиной; я с любопытством следую за её взглядом и застываю с открытым ртом. Вода приобрела темный, почти черный оттенок. Что за…

Подхожу к берегу, прыгаю на один камень, затем на другой. Наклоняюсь и протягиваю руку к воде, зачерпываю немного — и дрожь пробирает до самых костей. Она грязная, черная и отравленная в каждой своей капле. Всего мгновение назад всё было иначе, я ведь ныряла несколько раз и ничего не заметила.

Поднимаю взгляд на Даму и вижу то, что заставило её побледнеть еще сильнее: волны вынесли на берег бесчисленное множество мертвой рыбы.

— Возвращаемся во дворец, живей! — её тон полон ужаса, лоб прорезала тревожная складка. Не задавая лишних вопросов, я бегу за ней к внедорожнику, припаркованому у обочины. Водитель заводит мотор, едва мы успеваем сесть. Дама нервно постукивает носком туфли, и у меня такое чувство, что она прекрасно понимает, что происходит, но не хочет мне говорить.

Внезапно машина резко тормозит. Смотрю в окно и вижу толпу горожан, заполонившую всё пространство у дворцовых стен. Их лица бледные и изможденные. Кто-то прижимает к себе детей, кто-то стоит на коленях, схватившись руками за живот; некоторых рвет кровью, и они замертво валятся на землю, пока другие в отчаянии цепляются за прутья входных ворот. Шеренга гвардейцев пытается сдерживать натиск толпы.

Нас узнают и пропускают внутрь. Стоит машине въехать, как тяжелые ворота с грохотом захлопываются за нашей спиной.

— Что с ними? Что происходит? — спрашиваю я.

Едва автомобиль останавливается, Дама выскакивает наружу и быстрым шагом направляется к лестнице, ведущей во дворец. Бегу за ней, сердце колотится в горле.

— Ну же? Что случилось? Что с теми людьми? Они выглядели больными.

Она останавливается перед дверью главного зала, делает глубокий вдох и берется за ручку.

— Надеюсь, это не то, о чем я думаю, — бормочет она и распахивает дверь.

Внутри царит абсолютный хаос. Бесчисленное множество людей лежит прямо на полу на временных подстилках, укрытые белыми простынями, пока мужчины в защитных масках лихорадочно снуют между ними. Многие корчатся в судорогах, издавая глухие стоны боли, заходясь яростным кашлем и плачем.

Моргаю, мне не хватает воздуха. Дама перешагивает через больных, некоторые из которых уже закрыли глаза, а другие находятся при смерти. В замешательстве следую за ней. Она входит в кухню, и девушки мгновенно выстраиваются в шеренгу. На прилавке лежат гнилые овощи, чей зловонный запах буквально пропитал воздух.

— Докладывайте, — приказывает она, пока гвардеец протягивает ей маску. Она передает её мне, и я смотрю на этот кусок ткани, чувствуя себя еще более потерянной, чем прежде.

Вирджиния делает шаг вперед, её лоб покрыт потом, а влажные глаза полны глубокой скорби.

— Придворная дама, еда и вода отравлены.

Еда и вода отравлены? Округляю глаза, приоткрываю рот, и у меня вырывается судорожный вздох осознания.

«Первым сигналом станет засуха на возделываемых землях, за ней последует заражение пищи и воды, затем начнутся мощные сейсмические толчки по всей территории».

— Мы столкнулись со Вторым знамением. Немедленно наденьте средства индивидуальной защиты, отныне ходить без них запрещено. Мы проведем дезинфекцию… — Дама продолжает отдавать приказы, но её голос превращается для меня в далекое эхо.

Я парализована перед лицом того ужаса, свидетелем которого только что стала.

Это Второе знамение?

Глава 26

Лавиния

Запах дезинфицирующих средств пропитал каждый угол, лица людей скрыты за белыми защитными масками. Я выбрасываю старую простыню, беру чистую, расстилаю её по кушетке и разглаживаю ладонью, убирая складки. Когда поднимаю взгляд, то вижу вокруг лишь измученные лица и глаза, полностью высушенные, лишенные какой бы то ни было энергии.

Место, где я нахожусь, — лишь один из многочисленных бараков, построенных Королем для борьбы с внезапной пандемией. Всего их развернули около ста пятидесяти. Король решил сосредоточить помощь в этом районе, поскольку нищета местного населения здесь самая беспросветная, а число больных неуклонно растет. В богатой части страны ситуация выглядит куда лучше, но проблема всё равно остается катастрофической.

Реки и источники приобрели грязный, смоляной оттенок, а свежая еда гниет с пугающей скоростью. Единственный незараженный источник находится в дворцовых садах, и именно оттуда черпаются запасы для отправки населению. Ни один фермер больше не может обрабатывать поля — земля бесплодна и иссушена, любые попытки что-то исправить оборачиваются крахом. Руководящий совет обеспечивает все дома сухими пайками и питьевой водой. Гвардейцы на улицах контролируют ситуацию и распределяют больных, направляя их к баракам.

Рантал своей прихрамывающей походкой подходит к рабочему столу и опускает на него коробку с марлей и медикаментами. Он вытирает пот со лба рукавом, на мгновение сдвигает маску вниз и жадно ловит воздух. Придворная дама сочла за благо отослать меня в барак, где работает её отец, — как можно дальше от дворца. Я не стала возражать: для меня лучше держаться на расстоянии от того, кто обратил меня в прах с беспрецедентной легкостью.

Прошла неделя, но его жестокие слова до сих пор эхом отдаются внутри меня, я не могу стереть ту резкую, леденящую холодность, с которой он на меня смотрел. Ту простоту, с которой он меня сломал.

— Мне нужна помощь! Мой сын! — раздается с улицы отчаянный мужской крик.

Вокруг меня остальные придворные девушки раскладывают продуктовые пайки. Немногие присутствующие здесь медсестры переходят от одной кушетки к другой — дозы антибиотиков, которые приходится вводить, становятся всё выше. Стоны больных — единственный звук, сопровождающий меня в эти дни.

Рантал возвращает маску на лицо, бежит к выходу и заводит внутрь мужчину, умоляющего о помощи, ведя его к моему месту. Откидываю простыню, готовая выполнять первые манипуляции, которые теперь повторяю автоматически, словно машина.

Единственный плюс во всём этом — находясь здесь, я почти не чувствую себя в другом мире, я забываю, что заперта в клетке. В камере, откуда нет выхода, нет ни единой лазейки.

Мужчина укладывает своего хрупкого мальчика на матрас передо мной. Хватаю электроды, обнажаю его торс и прикрепляю их один за другим. Пока ребенок стонет от боли, я не могу не заметить его бледность, сухие и потрескавшиеся губы. Он держится рукой за живот, его черты искажены страданием.

— Больно, — хнычет он слабым, едва различимым вздохом.

— Тише, сын мой. Я здесь.

Замираю от звука этого до боли знакомого голоса. Испуганно поднимаю взгляд, дыхание перехватывает, а я шокированно моргаю. Передо мной стоит папа. Точнее, его версия в этом мире. Стетоскоп от избытка чувств выпадает из моих рук.

На нем белая рубашка, расстегнутая на первые пуговицы, серебряные часы на запястье, а лицо прорезали глубокие темные круги. Он гладит мальчика по волосам, его пальцы баюкают и защищают его с такой любовью во взгляде, которая меня уничтожает. Он точь-в-точь как мой папа.

Рантал кладет руку мне на плечо:

— Тебе нужен перерыв, Лавиния?

Трясу головой, приходя в себя меньше чем за секунду. Наклоняюсь, чтобы поднять стетоскоп. Мои пальцы едва касаются пальцев папы.

— Держите. — Его губы приподнимаются в улыбке, которая меня сокрушает. Глаза жжет, я с трудом сдерживаю слезы, а ноги буквально кричат от напряжения — только бы не сбежать отсюда.

Он выпрямляется как ни в чем не бывало. Ошарашенно моргаю, поднимаюсь и передаю стетоскоп Ранталу; тот прижимает его к груди ребенка, выслушивая сердцебиение.

— Расскажите мне… что с вашим сыном? — спрашивает он.

— Я старался кормить его только той едой, которую выдает государство, — упакованной и проверенной. Но, должно быть, я отвлекся… не знаю… его начало рвать, поднялся жар, а затем, не успел я опомниться, начались долгие судороги.

Не знаю, что потрясает меня сильнее — его голос или это невероятное сходство. Факт остается фактом: я не могу оторвать от него глаз. Слеза катится по моей щеке, я стираю её прежде, чем кто-то заметит. Опускаю взгляд; мальчик удивленно смотрит на меня. Неужели он увидел, что я плачу?

Он дарит мне беззубую улыбку, которая длится всего пару секунд, прежде чем спазмы в желудке заставляют его скорчиться. Поправляю подушку у него за спиной, мягко поглаживая её. Он сжимает руку отца, и этот жест лишает меня воздуха.

Я ведь тоже хотела сделать это. Я тоже хотела сжать его руку вот так…

Рантал зовет медсестру, и они, как и каждый раз, сверяют оставшиеся медикаменты и обсуждают схему лечения. Процедура уже отточена до автоматизма: анализ крови, антибиотик, обезболивающее и мониторинг. Проблема лишь в том, что лекарства на исходе, лаборатории завалены неисследованными анализами, а люди продолжают заражаться.

— Мы сделаем всё возможное, не волнуйтесь. — Рантал бросает на отца полный уверенности взгляд, объясняет план терапии и правила, которые тот должен соблюдать, находясь внутри барака.

Тот кивает в благоговейном молчании, пока я теряюсь, изучая его черты и заново запечатлевая их в памяти. Всматриваюсь в то, как щетина колется на его щеках, любуюсь этими радужками цвета неба и беспорядком, с каким седые пряди рассыпаются по каштановым волосам. Он точь-в-точь как мой папа. Сжимаю кулаки, тело дрожит, пока я подавляю дикий инстинкт броситься в его объятия, почувствовать его прикосновение и раствориться в его запахе.

Он переводит взгляд на меня, заставая врасплох. В его глазах нет ни чувств, ни искры узнавания. Для него я чужая. Он не подозревает, что в другой жизни приходится мне отцом, он даже отдаленно не может помыслить ничего подобного. Наши взгляды сталкиваются, и я перестаю слышать звуки вокруг, пока ладонь Рантала мягко не касается моего плеча.

— На тебе лица нет. Ты уверена, что сможешь остаться? Ты работаешь неделю без продыху и почти ничего не ешь. Милая барышня, если ты продолжишь в том же духе, я буду вынужден вызвать Придворную даму, чтобы тебя вернули во дворец.