Закусываю губу, опускаю взгляд на свои черные туфли и всем сердцем надеюсь, что этот момент поскорее закончится. Дама в ярости. Она только и делает, что отчитывает, поправляет или ругает меня при всех за малейшую ошибку. В этот раз я правда хотела всего лишь помочь садовнику: он старик, а газонокосилку заело. Вот я и попыталась её завести. Я не могла представить, что это запрещено.

— Я просто хотела помочь, — повторяю я.

— Неужели? — шипит она, пока на её лице расплывается широкая улыбка. — Хорошо, тогда иди за мной. — Она поворачивается к заднему входу во дворец. Пока я следую за ней, ловлю в коридорах сочувственные взгляды других девушек — они жестами призывают меня держаться и не сдаваться, уже привыкнув к нагоняям, которые я получаю от Дамы.

Она останавливается перед дверью, открывает её и входит. Это спальня, маленькая, но чрезвычайно ухоженная. Здесь нет ни единой детали не на своем месте, начиная от штор с золотой вышивкой и заканчивая резной шкатулкой для украшений на столе у стены. Солнечный свет льется из окна.

— Садись, — приказывает она.

Оглядываюсь. Есть кровать, есть стул перед зеркалом. Куда мне сесть? «Может, нужно взять стул…»

— На пол, — уточняет она ровным тоном, лишенным чувств. Киваю и опускаюсь на ковер, всё больше недоумевая. Что она задумала?

Дама поворачивается к шкафу, открывает дверцы и достает старые, пыльные и к тому же тяжелые книги. Неужели она хочет, чтобы я зубрила всё это про дисциплину? У меня голова начинает болеть от одной этой мысли. Она берет их в руки, а затем поворачивается ко мне.

— Подними руки, — снова приказывает она. Подчиняюсь, но она, кажется, недовольна. — Выше, они должны быть полностью выпрямлены. Вытягиваю их вверх как только могу, чувствуя, как мышцы напрягаются и горят. Придворная дама подходит ко мне, разворачивает мои ладони и кладет на них книги. Под внезапной тяжестью локти сгибаются, но она легонько бьет меня по спине.

— Как и раньше, Лавиния, — жестко напоминает она. С трудом снова выпрямляю руки; книги балансируют на ладонях. Я не могу даже поднять взгляд, чтобы понять, сколько их, но точно знаю: они слишком тяжелые, чтобы долго их так удерживать. Она хочет пытать меня таким образом?

Ответ очевиден. Это её способ наказать меня; она никогда не делала этого раньше, и, если подумать, я бы предпочла, чтобы она отчитала меня перед всем светом, чем терпеть такое. Она садится на кровать, берет с тумбочки журнал и звонком вызывает двух девушек. Как только они входят, их взгляды на мгновение мелькают в мою сторону.

— Желаете чего-нибудь, Придворная дама?

— Да, горячий чай и печенье. Мне придется работать сегодня здесь, раз уж кто-то не умеет соблюдать дисциплину.

Они молча кивают и выходят из комнаты, оставляя нас наедине. Проходит полчаса в тишине. Никого не видно, кроме тех девушек, что принесли чай. Слышно, как муха пролетит. Пальцы немеют всё сильнее, я чувствую, как мышцы тянет так, что, кажется, они вот-вот откажут. По щекам катится пот. Ослабляю хватку и выдыхаю, борясь с приступом истерики.

— Нет, нет, нет. Держи как было, — хмуро выговаривает мне Дама, не отрывая взгляда от журнала и переворачивая страницу.

Раздраженно фыркаю. Со стоном боли я мучительно восстанавливаю прежнее положение. Хмурюсь, стискиваю зубы и сжимаю челюсть. «Глупые дворцовые правила». Как она может требовать, чтобы за пять дней я выучила всё наизусть? Я только и делала, что носилась туда-сюда, даже когда, по идее, имела право на отдых — Дама не хотела, чтобы я бездельничала, считая, что я еще не заслужила паузу.

— Всё это только из-за того, что я подстригла траву? — шиплю я сквозь зубы.

Сначала я думаю, что она меня не слышит, но затем уголок её губ приподнимается в улыбке, хотя она всё так же смотрит в журнал. — Значит, это наказание продлится еще долго. Ты, похоже, совсем не понимаешь. Ты это нарочно?

— Понимаю что? — выдыхаю я из последних сил, чувствуя, как в венах кипит ярость. — Я сделала всё, что мне приказали. Я стирала, убирала и чистила. Я соблюдала график, работала до седьмого пота каждую минуту без секунды передышки, даже помогала другим… конечно, я не понимаю. Почему вы всегда меня наказываете? Почему вы так сильно меня ненавидите?

Грудь тяжело вздымается, я с трудом ловлю воздух. Я больше не чувствую ни рук, ни ног.

Она поднимает взгляд. — Ты думаешь, я не заметила, как ты продолжаешь поглядывать в сторону принца Артура?

— Так дело в этом? Из-за того, что я посмела взглянуть на него, когда несла подносы? Ну да. Я сделала это. Из-за меня он подписал пакт, о котором я ничего не знаю и о котором мне никто не говорит. Я беспокоюсь, а мне нельзя даже столкнуться с ним в коридорах или набраться смелости подойти и спросить. Он не ищет меня и не заговаривает со мной. Как мне прикажете это понимать?

Я выплескиваю на неё каждую мысль, которая меня мучает, без стыда и страха. Всё равно она меня уже наказывает, хуже быть не может, и это действительно приносит облегчение — дать голос своей тревоге.

— Я хочу знать, — отчеканиваю я. — Хочу знать, на какие условия он пошел, хочу знать, в порядке ли он. Не думаю, что прошу слишком многого.

Она с разочарованием качает головой. Встает, подходит ко мне вплотную и склоняется к моему лицу. Я стараюсь сохранять твердое выражение, но лицо, изможденное непрерывным усилием, дергается против моей воли.

— Ты дура. Дура, которая испытывает чувства, которые не может контролировать; дура, которая без колебаний помогает тем, кто в беде. Ты… — она вздыхает. — Ты так погубишь себя.

Я не понимаю.

Искра в её глазах выражает не только привычный упрек: там что-то еще. Что-то, что я мельком видела в тот день, когда она помогла мне в камерах. Что-то похожее на беспокойство.

— Держи руки. — Она повышает голос, заставляя меня вздрогнуть. Выпрямляю руки, мои мышцы молят о пощаде. С губ срывается стон боли.

— Так ты хочешь видеть Артура? Хорошо, ты его увидишь.

Резкая нота в её голосе меня пугает. Что она хочет этим сказать?

Я не успеваю задать ни одного вопроса, потому что она выходит из комнаты. Изможденная, я роняю книги, которые одна за другой с грохотом падают на пол; я округляю глаза, видя, что это были фолианты в тысячу страниц. Перевожу дух, массируя руки и пытаясь унять жгучую боль.

Когда Дама возвращается, я едва не лишаюсь чувств. Вскакиваю на ноги, несмотря на боль в конечностях. Спешу склонить голову и спрятать руки за спину — всё строго по правилам.

— Ты пойдешь в общий зал, — приказывает она. У меня не хватает смелости поднять на неё взгляд, поэтому я просто киваю. — Будешь подавать чай королевской семье.

У меня перехватывает дыхание.

«Это значит, что… Артур… я увижу его».

Сжимаю поднос пальцами; от волнения руки дрожат так, будто я увижу Артура впервые. Чем ближе я к залу, тем сильнее колотится сердце. Почему я не могу вздохнуть? Почему мне кажется, что пол вот-вот уйдет у меня из-под ног?

Выпрямляю спину, выдыхаю и вхожу в зал следом за Вирджинией. Придворная дама не настолько опрометчива, чтобы посылать меня одну: она убедилась, что Вирджиния будет рядом и проконтролирует каждый мой шаг. Не свожу глаз с подноса в своих руках, идя с опущенной головой. Вирджиния замедляется и останавливается, жестом велит мне подойти к ней, и я подчиняюсь. Медленно поднимаю взгляд, и дыхание застревает в горле, когда я вижу его сидящим у окна: в руках он держит бумаги и читает их с предельным вниманием. Я разглядываю его густые ресницы, бледную кожу и розоватые губы. Мне хочется впитать каждую его черту, навсегда запечатлеть её в памяти.

«Пять дней».

Пять дней, за которые я не могла даже пройти по тому же коридору, что и он. Пять дней, за которые я не слышала его голоса. Пять дней, когда никто из нас не смотрел на другого.

«Тебе можно касаться меня всегда, Лавиния. Я думал, уже объяснил это тебе».

Я помню шепот этих слов у самого уха, и сейчас мне кажется, что я чувствую тепло его дыхания на шее; я жажду, чтобы он коснулся меня с той же заботой, с какой касается этих листов. Трясу головой, отвожу взгляд. «Я не должна об этом думать».

За столом сидит Король Давид с советником, а на диванчике растянулся Эдоардо, подложив руку под голову и закрыв глаза. Похоже, он спит. У всех изможденный вид, будто они бьются над неразрешимой головоломкой. И подтверждение этому я получаю через несколько секунд.

— Это безумие. Мы не можем отправлять на плаху каждого встречного подозреваемого, — встревоженно говорит Король. — Мы должны защищать своих граждан, а домыслы Жрецов только посеют панику. Что нам совсем не нужно.

Артур массирует шею рукой. Мысли терзают его, но он не жалуется, как отец — он молчит и продолжает читать.

Советник Короля улыбается. — Как насчет чая, Ваше Высочество?

Король поспешно кивает. — Посмотрим, поможет ли что-нибудь горячее найти выход из этого сумасшествия.

Вирджиния бросает на меня взгляд; киваю, готовая подать свои две чашки. Она держит поднос для самого Короля, а я подхожу к принцам. Сначала подаю Эдоардо: он спит и даже не замечает моего присутствия. Ставлю чашку на столик рядом с ним и отхожу.

Остается чашка Артура. Аромат черники наполняет ноздри и пробуждает воспоминания о том, как он пил этот чай за завтраком в моем мире. «Должно быть, его любимый вкус». Иду к нему. Он сидит ко мне спиной, и чем ближе я подхожу, тем сильнее сжимается сердце.

Останавливаюсь рядом и протягиваю ему чашку чая. Он ничего не замечает, настолько погружен в чтение, что не видит и не слышит ничего вокруг. Я успеваю разобрать несколько слов на листах, которые он читает. «Граница», «Зло», «Охота», «Люди».

Хмурюсь. «Что это значит?» Я наклоняюсь слишком сильно, моё плечо касается его плеча. Артур замечает меня. На краткий, неуловимый миг в его глазах вспыхивает изумление от того, что я действительно перед ним. Он приоткрывает губы, моргает и отводит взгляд. Будто совершил ошибку, посмотрев на меня. Он забирает чашку из моих рук и сдвигает бумаги, не давая мне прочесть больше.

— Спасибо, — шепчет он так тихо, что я задаюсь вопросом: поблагодарил ли он меня на самом деле или мне это почудилось. Он подносит чашку к губам.

Прочищаю горло, собираясь заговорить с ним, выразить своё беспокойство, но он опережает меня, словно вовсе не хочет слышать.

— Можешь идти.

Сухо, жестко, холодно, официально.

Полная противоположность тому, каким он был в нашу последнюю встречу. Противоположность тому, кого я знала. Противоположность тому, кто пытал человека, чтобы защитить меня. В груди разрастается пустота, я сжимаю поднос и пытаюсь выровнять дыхание.

Приоткрываю губы. — Ар… — Его имя замирает у меня на языке.

— Артур! — вскрикивает прелестный женский голос.

На пороге появляется девушка. Она чуть выше меня, с длинными до самых бедер волосами, черными как смоль, кристально чистыми глазами и нежным румянцем на щеках. Её красота лишает меня дара речи. Коричневое пальто спадает ниже колен, а белая юбка идеально подчеркивает изгибы. Она приближается размашистыми шагами, и в мгновение ока мне кажется, что я умираю. Она заключает Артура в объятия, и что-то внутри меня рассыпается. Она обнимает его так крепко, что утыкается лицом в изгиб его шеи. Артур не отстраняет её, а наоборот, прижимает к себе. Отступаю на шаг; поднос в моих руках молит о пощаде — так яростно я его стискиваю.

— Прости, мне нужен сахар. — Голос Эдоардо доносится до моих ушей. Поворачиваюсь и вижу, что он наблюдает за сценой с огоньком веселья в глазах, будто ждал этого момента несколько дней. Приближаюсь и склоняюсь к его столику, беру с подноса кубики сахара.

— Сколько? — спрашиваю раздраженно. Он смотрит на меня и улыбается. — Сколько сахара, Ваше Высочество? — шиплю сквозь стиснутые зубы.

Он вскидывает руки. — О, я не думал, что попросить сахар — это преступление. Что такое? Твой возлюбленный тебя игнорирует? Чувствуешь себя лишней? Или ты просто… ревнуешь?

Перестаю его слушать. Собираюсь встать и уйти, но он хватает меня за запястье и удерживает. Бросаю на него яростный взгляд. Будь моя воля, я бы засунула этот поднос ему в глотку, только бы он перестал смотреть на меня со своей самодовольной ухмылкой.

— У тебя есть все причины для ревности. Анна влюблена в Артура с самого детства, думаю, она достойная соперница, — шепчет он.

— Тебя это забавляет? Ты жалок.

— Придворные девушки обычно… как бы это сказать… воспитаны. Что бы подумала Придворная дама, узнай она, что ты мне только что наговорила? Знаю, она с тобой не церемонится.

Вздыхаю, нервы на пределе. «Только его мне не хватало». Вирджиния спасает меня из этой ситуации. Она машет рукой, приглашая следовать за ней к двери. Дохожу до неё с пустым подносом в руках и замираю рядом в углу зала. Смятение охватывает меня так быстро, что я проваливаюсь в глубокое молчание. Вирджиния замечает это и прослеживает за моим взглядом, прикованным к девушке, которая теперь сидит рядом с Артуром. Они погружены в разговор, которого я не слышу.

— Анна Мейер, дочь брата Короля. Помнишь, я упоминала тебе о трех испытаниях, установленных Жрецами для выбора наследника?

«Три испытания… На хитрость и ум, на силу и последнее, анализирующее личные слабости. Да, я помню». Киваю.

— Так вот, отец Анны — тот самый рыцарь, что руководит испытанием силы. Леди Анна — одна из самых доверенных лиц принцев, единственная женщина, которой позволено прикасаться к ним без всяких последствий.

Единственная женщина, которая может касаться Артура так легко и не быть наказанной. Она. Девушка, чья обольстительная красота лишает меня слов.

«Тебе можно касаться меня всегда, Лавиния. Я думал, уже объяснил это тебе».

Лжец.

Он никогда не говорил мне, что есть другая, кому это позволено.

Я была дурой, когда верила, что я — единственная. Нужно было бежать, когда я узнала, что меня отдали на попечение Придворной даме; но я этого не сделала. Не сделала, потому что боялась, что Артур согласился на что-то ужасное из-за меня, и чувство вины сожрало бы меня, если бы я просто ушла. Поэтому я терпела, выносила любое правило в надежде снова его увидеть. Оказавшись под властью Дамы, я больше не могла пошевелить и пальцем без её строгого надзора.