— Эдоардо, оставь нас.

Брат подчиняется, уходит к входу и исчезает из виду. Остаемся только мы — я, Артур и гвардеец вдалеке.

Он ослабляет хватку. — Ты мне лжешь, — шепчет он охрипшим голосом. — Почему?

— Ты принес меня в жертву, потому что иначе в жертву принесли бы его? Я отвечаю вопросом на вопрос.

Он стискивает челюсть. — Кто тебе это сказал? Что ты знаешь?

Я горько улыбаюсь. — Ничего, Артур. Я ничего не знаю, потому что ты исчезаешь на несколько часов и оставляешь меня запертой в комнате, где я задыхаюсь среди незнакомых мне людей.

Он опускает взгляд, тень ложится на его лицо.

— Отпусти меня отсюда. Я не хочу здесь быть, это место мне чужое. Что это за мир, где угрожают убить парня за то, что… он не соответствует каким-то критериям?

Он вздыхает, наши глаза встречаются, и на мгновение я вижу тень того Артура, которого знала раньше.

— Я не должен был приводить тебя сюда. — Он отпускает мою руку. — Но не было способа вернуться в моё измерение, не забрав тебя с собой. Я не мог поступить как Раффл и остаться жить с тобой…

Я и так это знала, но слышать это из его уст — больно. И я даже не могу объяснить почему. Возможно, я бы предпочла, чтобы он промолчал.

— Потому что тот разваливающийся домишко не идет ни в какое сравнение с этим, — шепчу я.

Он хмурится. — Что? Нет! — Он глубоко вдыхает. — Ты прекрасно знаешь, что дело не в этом. Я должен был вернуться, иначе они бы сослали моего отца и убили брата. Это не та спокойная и безопасная жизнь, это не то, о чем я мечтаю или чего желаю. Я правда хотел бы всё забыть и остаться там… с тобой.

Желудок сжимается в тугой узел, перехватывая дыхание. Он подходит ближе, и его дыхание касается кончика моего носа.

— Я правда хотел этого, Лавиния. Поверь мне. Те дни позволили мне перевести дух, спать без кошмаров, дышать без вечных взглядов стражи и придворных горничных. С тобой я глотнул свежего воздуха.

Сжимаю кулаки. — Значит, я была лишь этим… глотком воздуха? — Мой голос надламывается.

Он приоткрывает губы, но тут же смыкает их, борясь с самим собой. Он замыкается в молчании, которое подтверждает мои слова, и этого достаточно, чтобы окончательно разрушить ту крохотную крупицу доверия, что между нами оставалась. Грусть нахлынула на меня и сдавила горло так сильно, что стало трудно дышать. Моргаю и глубоко вдыхаю. «Этого и следовало ожидать». И всё же, это больно.

— Принц Артур, Король ищет вас, — голос гвардейца нарушает тишину.

Артур даже не удостаивает его взглядом, он всё так же смотрит мне в глаза, застыв в мыслях, которые не может облечь в слова.

Стискиваю челюсть. — С вашего позволения, Ваше Высочество, — бормочу я, прежде чем обойти его и вернуться во дворец.

Поднимаюсь по лестнице и иду обратно по коридору. Придворный гвардеец следует за мной по пятам. Сворачиваю за угол, узнаю дверь своей комнаты, подхожу и открываю её. Глубоко вдыхаю, закрываюсь изнутри и ничком падаю на кровать.

Почему мне кажется, будто я что-то потеряла? То, что мне никогда не принадлежало?

Глава 14

Лавиния

Апельсиновый сок, клубничный смузи, кофе, тосты, джем, крепы и омлет. Отодвигаю поднос на тумбочку и сажусь на подоконник. «Есть совсем не хочется». Отодвигаю штору. Перед входом выстроилась шеренга гвардейцев, а у ворот дворца замерла длинная вереница машин. Я прищуриваюсь: Артур спускается по лестнице в сопровождении охраны — мужчин в черном. На переносице у него темные очки, длинное черное пальто окутывает фигуру. Он садится в машину, и гвардейцы почтительно склоняют головы.

«Куда он собрался?»

Машины в очереди трогаются за ним вместе с полицейскими автомобилями и четырьмя мотоциклистами. Отхожу от окна, открываю дверь комнаты и выхожу.

— Вам что-нибудь нужно, синьорина? — тут же спрашивает дежурный охранник.

— Вы знаете, куда уехал принц?

Он качает головой. — Государственные дела. Большего знать не положено.

Вскидываю бровь. — И как долго его не будет?

После вчерашнего вечера я думала, он поймет, что я не принадлежу его миру. Я надеялась, что он придет ко мне и позволит уйти, но я его больше не видела.

— Не могу сказать точно, синьорина. В прошлый раз его не было несколько месяцев.

Я приоткрываю рот. Мне придется застрять на месяцы в измерении, которого я не знаю? Хожу взад-вперед по коридору. «О чем он только думает? Неужели ждет, что я буду смирно сидеть в комнате и ждать его возвращения?» Сжимаю пальцы в кулак. «Ни за что». Дворец кишит гвардейцами, они молча провожают меня взглядами, пока я мечусь из стороны в сторону. В их глазах я, должно быть, выгляжу сумасшедшей, но мне плевать.

Внезапный громкий звук заставляет меня замереть. «Что это было?» Будто что-то разбилось, но в коридоре только я и охрана. Они и бровью не ведут, не тревожатся и не удивляются, словно подобные звуки здесь — обычное дело. Еще один удар, на этот раз громче. Иду на шум и оказываюсь перед гостиной. Дверь приоткрыта; я вытягиваю шею и заглядываю внутрь. Пол усыпан осколками тарелок и битым стеклом, а в центре стоят Король Давид и Эдоардо.

Лицо Короля искажено ослепительной яростью. — Ничтожество, вот ты кто! Твоему брату приходится быть цепным псом этих ублюдков-Жрецов, потому что ты ни на что не годен.

Его черты так напряжены, что он совсем не похож на того человека, которого я видела в первый день. Он хватает со стола миску и швыряет её прямо в лоб Эдоардо. Вскрикиваю от неожиданности и зажимаю рот рукой.

— Одну вещь ты должен был сделать! Всего одну! — орет он. — С самого твоего рождения от тебя одни проблемы.

Миска отскакивает и с грохотом падает на пол. Я смотрю на них с замиранием сердца. Король ведет рукой по столу, нащупывает, не глядя, нож и швыряет его в сына. На белой рубашке Эдоардо расплывается кровавое пятно, нож падает на пол, но Эдоардо продолжает стоять неподвижно. Озираюсь по сторонам. «Почему никто ничего не делает?» Молчание гвардейцев, горничных и всех, кто работает во дворце, — это соучастие в безумии Короля.

Когда я снова перевожу взгляд в гостиную, у меня перехватывает дыхание. Король поднимает над головой стул, вцепляется в него пальцами и отступает, готовясь обрушить его на сына. Мои ноги срабатывают быстрее, чем я успеваю сообразить: я оказываюсь перед Эдоардо, широко раскинув руки. Закрываю глаза и жду удара, но его нет. Звук падающего стула раздается справа от меня.

Распахиваю глаза: Король тяжело дышит, его грудь ходит ходуном. Он хватается рукой за сердце, лицо искажено болью; верный советник тут же бросается к нему на помощь.

Он поддерживает его: — Довольно, Ваше Величество. Вам может стать плохо.

Веки Короля подергиваются, лицо побагровело, а вены на шее, кажется, вот-вот лопнут. — Уберите его с глаз моих! — хрипит он.

Он вскидывает руку и тычет пальцем мне за спину, в сторону Эдоардо. — Уберите его! Он не заслуживает быть моим сыном! Это чудовище!

Он выплевывает слова, полные ненависти, будто не узнает собственную кровь. Советник делает знак гвардейцам увести Короля; те подхватывают его под руки и выводят из комнаты.

Поворачиваюсь к Эдоардо — он склонился к полу и собирает осколки стекла, которые отец швырнул в него. Его спокойствие пугает меня до глубины души. В дверях появляются придворные девушки со швабрами и совками, за ними — врач в белом халате с черным чемоданчиком в руках. Они действуют с такой слаженностью, что у меня всё переворачивается внутри: они привыкли к этому кругу насилия, который повторяется раз за разом.

Врач ставит чемоданчик на стол, открывает его и достает марлю, антисептик, зажимы и нити. Эдоардо садится на край стола и снимает рубашку. Он остается в футболке с коротким рукавом; на его руках — бесконечное количество пластырей и зашитых шрамов. Я открываю рот от ужаса. «Как долго это продолжается? И знает ли Артур?»

— Сегодня он не слишком усердствовал, — бормочет Эдоардо, проводя рукой по распухшей скуле.

Врач надевает перчатки, смачивает марлю антисептиком и прикладывает к его лбу. Эдоардо морщится, вцепляясь пальцами в край стола.

— Вам всё же следует быть осторожнее, принц… он ведь едва не швырнул в вас стул.

— Это было бы больно. — Эдоардо поднимает на меня взгляд. — Вижу, ты восприняла предложение о дружбе буквально.

Я упираюсь руками в колени и глубоко вдыхаю; шок от увиденного леденит кровь в жилах. Я не могу этого постичь. «Отец не должен быть таким».

Эдоардо склоняет голову. — О, неужели никто не предупредил тебя, что папочка бывает слегка агрессивным? Не волнуйся, это только со мной. Твой Арт… — Гримаса боли заставляет его умолкнуть. Он стискивает челюсти и тяжело дышит.

Врач зашивает рану на руке, оставленную ножом Короля. Обматывает руку марлей и закрепляет её.

— У вас осталась мазь с прошлого раза? Мажьте лоб на ночь перед сном. — Он наклеивает пластырь на место удара. — Я велю принести льда.

Эдоардо снова надевает рубашку. — Я понял, спасибо.

Он спрыгивает со стола. Врач уходит, бросив мне на прощание улыбку. — Уберете позже, оставьте нас, — приказывает принц девушкам, которые собирали осколки и поднимали перевернутые стулья. Те кивают и в мгновение ока исчезают из гостиной.

Эдоардо засовывает руки в карманы джинсов. — Дворцовые тайны остаются во дворце.

Хмурюсь. — Тайны? Это… ты… как ты можешь оставаться таким невозмутимым? Как долго это длится?

Он вздыхает. — Это никогда не прекращалось. Когда Артур здесь, он сдерживается — любимчик умеет унимать его тревогу и обуздывать ярость.

Я не нахожу логики в его словах. — Обуздывать ярость… — повторяю я. Чем дольше я смотрю на него, тем сильнее меня трясет; я гадаю, сколько синяков, порезов и ударов он скрыл и вытерпел. Я смотрю на него совсем другими глазами, пока он с полным спокойствием застегивает пуговицы на рубашке.

— Тебе не следовало вмешиваться, ты сильно рисковала.

— Он же чуть не швырнул в тебя стул, боже мой!

— И что? — Он пожимает плечами. — Это не самое тяжелое из того, что он в меня кидал.

С трудом сглатываю. — Почему? Почему ты ничего не скажешь? Почему терпишь это? Артур знает?

Он качает головой. — Он не знает, что отец никогда не переставал меня бить. Он пообещал ему больше этого не делать… просто стал осторожнее, чтобы не оставлять видимых следов. А с тех пор, как Артур исчез, он бросил и эту предосторожность. — Он касается рукой распухшей скулы. — На этот раз мне пришлось туго: еще чуть сильнее, и я бы осталась без челюсти. Он улыбается, но тут же кривится от боли.

Запускаю руку в волосы. Я не могу осознать его мнимое спокойствие, не понимаю, как он может даже казаться забавным. Заметив моё отчаяние, он склоняет лицо к моему. Точно так же, как делал Артур, когда хотел меня отвлечь, но Эдоардо делает это, чтобы прижать меня к стенке.

— Шок в твоих глазах заставляет меня чувствовать вину. Твой отец никогда тебя не бил?

— Разумеется, нет.

Он усмехается. — Даже пощечины не было?

Встречаюсь с ним взглядом. — Мой отец был самым добрым человеком на свете. — Вспышка промелькнула в его глазах. — То, что делает Король — это неправильно, это ненормально. Так не обращаются с детьми, если их любят.

Уголок его губ приподнимается. — Твой отец мертв, Лавиния?

Я моргаю. «При чем здесь это?»

— Нет, он… пропал. — Я на мгновение отвожу взгляд.

— Как его звали?

— Нейт, — шепчу я его имя, и сердце тут же сжимается от воспоминания о взгляде, опустошенном болезнью и стертом потерянной памятью.

— Нейт любил тебя?

Он задает этот вопрос с таким акцентом и тоном, что у меня содрогается душа. «Папа тебя любит. Ты же это знаешь?»

Сжимаю пальцы, ногти царапают ладони. — Да.

— Нейт… кто?

Поднимаю на него взгляд в замешательстве.

— У него есть фамилия? — спрашивает он.

— Лайен, — шепчу я. — Нейт Лайен.

Он кивает. — Что ж, похоже, твой отец никогда тебя не бил. Мой же делает это всегда, как ты сама видела. Но я только что получил подтверждение, что твой тоже причинил тебе боль, Лавиния Лайен.

Слышу, как стук сердца отдается в ушах. Отступаю на шаг, пока его взгляд становится всё более проникающим, всё более зловещим. С ухмылкой на губах он сверлит меня глазами, подмечая каждую деталь.

— Физическое это насилие или психологическое… какая разница? Родители в любом случае не должны причинять боль своим детям. Они должны их любить, — он повторяет мои слова. — А если кого-то любишь, ты не швыряешь в него тарелки… но и не бросаешь его.

Я стискиваю челюсть, глаза наполняются влагой, но я не позволяю себе проронить ни единой слезы перед лицом его высокомерия. Я не понимаю, почему он чувствует потребность уничтожить меня, чтобы ощутить удовлетворение.

— Благодари небо, что ты ранен и мне тебя жаль, иначе я бы разукрасила тебе и вторую скулу.

Я задеваю его плечом, прохожу мимо и выхожу из гостиной. Тяжесть давит на грудь, пока я поднимаюсь по лестнице к своей комнате. Глаза жжет, но я сдерживаюсь; провожу рукой по щекам, пытаясь взять себя в руки под взглядами стражи. Дойдя до комнаты, я запираюсь изнутри и, только задернув штору на окне, позволяю себе сползти на пол. Он смотрел на меня так, будто предвкушал мой крах. Его довольная ухмылка, когда я уходила, этот забавленный блеск в глазах… что-то настолько гнилое и темное, что мне было трудно даже просто отвернуться и уйти.

«А если кого-то любишь, ты не швыряешь в него тарелки… но и не бросаешь его».

Эдоардо даже не понимает, о чем говорит. Папа меня не бросал.

Я прячу лицо в руках, делаю глубокий вдох и закрываю глаза.

«Папа тебя любит. Ты же это знаешь?»

Медленная, меланхоличная мелодия пианино разливается в воздухе. Я поднимаю голову, зажмуриваюсь, впитывая каждую ноту. Откуда это? Встаю, выхожу из комнаты, и звук становится громче. Шаг за шагом я дохожу до лестницы и опираюсь руками о перила. Выглядываю вниз, в холл — вот оно. Источник этой печальной мелодии. Пальцы Эдоардо порхают по клавишам, он даже не моргает, с безупречным талантом извлекая волну звуков без единой фальшивой ноты. Кажется, он рожден только для этого. Это не тот сын, покорно принимающий удары отца, и не циник, наслаждающийся чужой болью. Словно олененок перед чужаком, он внезапно замирает. Поднимает взгляд, и его глаза впиваются в мои. Он меня увидел. Как он меня услышал? Я отступаю.