— Эй! — вскрикнула я, извиваясь.

Рука метнулась к карману пальто за ножом. Проклятье. На мне нет пестрого пальто. На мне чертово исподнее, в котором карманов не предусмотрено.

Меня волокли из узкого лаза, пальцы скребли по земле, тщетно пытаясь зацепиться. Тщетно. Оставалось только приготовиться к драке, как только меня вытащат на открытое пространство…

Пальцы впились мне в волосы и рванули так, что я закричала, а голова дернулась назад. Я попыталась ударить ногой, извернуться, но нападавший намотал мои волосы на кулак. Что-то мелькнуло над головой. Тонкий шнур впился мне в горло, и мозг взорвался от смеси животной паники и неверия.

У тебя галлюцинации. Ты принимаешь прикосновение ткани за веревку. Тебе нужно драться, а ты паникуешь.

Шнура на горле быть не может. Я только что объяснила миссис Уоллес, как я здесь оказалась, рассказав, что меня задушили верёвкой, значит, этого просто не может происходить на самом деле!

Но это происходило. Руки взметнулись к шее и нащупали шнур. Гладкий шелковый шнур.

Миссис Уоллес убивает меня. Я рассказала ей свою историю, она решила, что я сумасшедшая, и захотела оградить свою семью. Я сказала, что меня задушили, и она делает то же самое. Логичный финал.

Я втиснула пальцы под шнур. Чей-то сапог с силой обрушился мне на спину, боль была такой, что потемнело в глазах. Я стояла на коленях, шнур тянул меня вверх, а колено, придавившее спину, лишало возможности сопротивляться.

Я должна была бороться. Не знаю, одолела бы я миссис Уоллес в честном бою, но сил мне было не занимать. Однако сейчас я могла лишь вцепляться в шнур на горле; из-за колена в спине и удавки у меня не было никакой опоры, как бы я ни дергалась.

Мне удалось извернуться, пытаясь увидеть лицо миссис Уоллес, в надежде, что она не сможет убить меня, глядя мне в глаза.

Самодельный факел, который миссис Уоллес воткнула в земляную стену, едва разгонял тьму коптящим пламенем. Когда колено снова толкнуло меня в спину, голова дернулась вниз, и я увидела миссис Уоллес…

Она лежала на земле позади меня. Без сознания.

А еще я увидела ноги того, кто вытащил меня из норы. Две ноги в брюках, расставленные в широкой стойке.

Тот глухой удар, что я слышала — это миссис Уоллес вырубили. Вырубили? Или убили?

Думать об этом было некогда. Нужно было драться. Должно быть, Селим пришел за артефактами и застукал нас здесь, а я недооценила опасность.

Чужие руки перехватили мои запястья и силой вырвали пальцы из-под шнура. Я снова дернулась, задирая голову, и увидела лицо над своим плечом. Лицо, застывшее в гримасе яростной решимости.

Это был не Селим. Это был лорд Мьюир.

Я увидела его лицо… а затем мир окончательно погрузился во тьму.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Я проснулась, хватая ртом воздух и вцепившись в горло. Когда пальцы коснулись ткани, я запаниковала, решив, что это шнур. Но тут же поняла: я чувствую бинты, и лежу я не на холодной земле в туннеле. Я в кровати. Я выдохнула и расслабилась.

Лорд Мьюир меня не убил. Кто-то его остановил. Миссис Уоллес очнулась, или кто-то зашел в туннель, и Мьюир сбежал, а я теперь в особняке, прихожу в себя. Веки казались свинцовыми, но я заставила их приоткрыться и увидела прядь темных вьющихся волос и смуглую кожу.

— Дункан, — прохрипела я.

Голос звучал странно. Наверное, из-за удушения. Я открыла глаза чуть шире, глядя на лицо… На лицо, которое не принадлежало Дункану Грею. Это был незнакомый мужчина. Я попыталась приподняться.

— Воу, воу! — сказал он. — Полегче, мисс Аткинсон. — Он улыбнулся. — Рад видеть вас в мире живых, но вам нужно поберечь силы.

У него был густой шотландский акцент, но какой-то «неправильный». Интонации, выбор слов, построение фраз — всё было не то. И тут до меня дошло, что именно он сказал. Как он меня назвал.

Мисс Аткинсон.

Я резко села и уставилась на мужчину в медицинском костюме; за его спиной сияла чистотой современная больничная палата.

Я вернулась домой. Я в своем времени.

Нет, нет, нет. Мне нужно назад. Я должна узнать, в порядке ли миссис Уоллес. Я должна сказать Грею, кто на меня напал. Мне нужно… Мне нужно…

Мысль оборвалась, когда по венам что-то разлилось. По идее, это должно было быть облегчение. Я дома. Наконец-то я дома. Но это было не облегчение. Это был ужас.

Шок отбросил меня обратно на подушки; ужас смешался с удушающим чувством вины. Все эти месяцы я отчаянно хотела вернуться, и вот теперь, когда я здесь, единственное, о чем я могу думать — это как я хочу назад.

Я потерла глаза. Ощущения были странными, будто я двигала телом, которое мне не принадлежало. Хотя оно-то как раз было моим. Я посмотрела на свои руки, на свои плечи — и они казались мне такими же чужими, какими казались руки Катрионы полгода назад.

Я не заметила, как врач вышел. Лишь смутно осознала, что в палате стало тихо. А потом дверь распахнулась.

— Мэллори!

Мама влетела в комнату, папа — за ней. Она сжала меня в сокрушительных объятиях… и я, уткнувшись в неё, разрыдалась.

Следующие полчаса прошли как в тумане. Я была в шоке, не в силах поверить, что действительно вернулась. Я не задавала вопросов. Просто обнимала родителей, плакала у них на плечах и снова обнимала.

— По-моему, я не получал от тебя столько обнимашек с тех пор, как ты была совсем маленькой, — сказал папа, когда я прильнула к нему, вдыхая знакомый запах его лосьона после бритья. — Я бы мог снова к этому привыкнуть.

Я крепко обняла его, глаза снова наполнились слезами.

— Ну же, тише. — Он взял меня за подбородок и вытер слезы; я увидела, как его собственные глаза за стеклами очков подозрительно заблестели. — Ты в порядке, милая. Всё хорошо.

Я моргнула, прогоняя туман шока, и заставила мозг включиться, анализируя ситуацию. Я в больнице. Я что, была в коме шесть месяцев?

Пальцы коснулись повязки на горле. Говорить было больно, значит, меня душили не полгода назад.

— Как долго…? — голос сорвался, и я попробовала снова. — Как долго я была в отключке?

— Со вчерашней ночи, — ответила мама.

— Со вчерашней…?

— Ты вышла на пробежку, и кто-то пытался… — голос мамы дрогнул. — Пытался…

— Задушить меня, — прошептала я. — Это было позавчера?

Мама кивнула. С момента моего «отлета» прошло меньше сорока восьми часов.

— И я всё это время была без сознания? — спросила я.

Родители синхронно кивнули. Значит, Катрионы в моем теле никогда не было. На меня напали, нашли, привезли в больницу в состоянии комы, приехали родители…

Я резко вскинула голову.

— Нэн. Как Нэн? — Я сглотнула. — Она…? — Еще один тяжелый глоток. — Я опоздала?

Мама отвела взгляд, и я замерла в ожидании страшного ответа.

— Ей осталось недолго, — мягко сказал папа. — Но нет, ты не опоздала.

— Мне нужно к ней. Сейчас же.

***

Мы едем в хоспис. Мама за рулем, потому что мы спешим, а папины навыки вождения «по левой стороне дороги» еще хуже моих. Папа залез на заднее сиденье крошечной арендованной машины, а я была слишком раздавлена, чтобы протестовать.

Моя бабушка жива. Я не опоздала, я смогу попрощаться, и это — сбывшаяся мечта, если бы не одно «но»…

Это означает, что последние шесть месяцев были не более чем коматозным сном. Айла, МакКриди, Элис, Саймон, миссис Уоллес… и Грей. Всего лишь плоды воображения моего спящего мозга. Это единственное объяснение. Я лежала без чувств на больничной койке, пока мозг рассказывал мне эту безумную и чудесную историю.

И ничего из этого не было правдой. Никто из них не существовал на самом деле.

Я не могла удержаться даже за крохотную надежду на то, что действительно переместилась во время, потому что финал доказывал — это был сон. Я была в туннеле, под прицелом миссис Уоллес, и я буквально только что закончила рассказывать ей, как я сюда попала, когда меня снова придушили, и я очутилась в своем времени. Будто мозг почуял, что пора просыпаться, и ему пришлось по-быстрому сворачивать сюжет, закольцевав историю к самому началу.

Мне хотелось свернуться калачиком и рыдать о том, что я потеряла. О том, чего у меня на самом деле никогда не было. Мой мозг просто хотел развлечь меня, пока я спала, а в итоге это ощущалось как предательство. Как те сны, где меня, наконец, переводят в отдел по расследованию тяжких преступлений, или я встречаю потрясающего мужчину, или узнаю, что врачи ошиблись насчет рака у бабушки. Просыпаться после такого — значит тонуть в разочаровании от осознания, что твоя сбывшаяся мечта была всего лишь сном.

Я оглядываюсь назад, ковыряюсь в странностях и твержу себе: «Вот доказательства, что всё это фейк». Надо же, я случайно попала в прогрессивную семью? К людям, с которыми я бы с радостью подружилась? Химик-суфражистка, её брат — судмедэксперт и их друг — полицейский детектив? Этого одного достаточно, чтобы понять: я это выдумала. Попади я в прошлое по-настоящему, я бы оказалась женой какого-нибудь забулдыги, спускающего каждый цент на выпивку, пока я стираю руки в кровь на работе и рожаю ораву вечно вопящих детей.

Я провалилась в викторианскую сказку. Но даже понимая это, я продолжаю чувствовать, что всё было по-настоящему.

Когда мы доезжаем до хосписа, я заталкиваю свое горе поглубже, чтобы разобраться с ним позже. Нэн еще жива. Я провела — по моим ощущениям — полгода, думая, что пропустила её последние дни, но это не так.

Сколько раз я представляла, как иду по этим коридорам, вижу впереди дверь её палаты, ускоряю шаг, понимая, что всё-таки не опоздала.

И тогда я нахожу в себе силы улыбнуться. Я иду по коридору, потом перехожу на быстрый шаг, а затем срываюсь на бег, вызывая смех у папы за спиной. Я влетаю в палату — и она там. Крошечная женщина на огромной кровати в окружении цветов, книг и наполовину пустых коробок конфет.

Я вбегаю, она лежит с закрытыми глазами. Она открывает их — сначала медленно, а затем распахивает широко; её лицо озаряется улыбкой, руки тянутся ко мне.

— Мэллори, — говорит она, и я заливаюсь слезами счастья, бросаясь в её объятия.

Вечер. Я приехала около обеда, и мама заставила меня пойти поужинать с папой. Теперь я вернулась, и мы с отцом выпроводили маму на поздний ужин. Мой отец не из тех, кто откажется от лишней порции еды.

Нэн спала с самого моего возвращения. Я пыталась читать одну из её книг, но не перевернула ни единой страницы. Я из последних сил старалась не думать о Грее и Айле — это забирало всю мою ментальную энергию, словно я пыталась удержать прорывающуюся плотину.

— Что случилось? — негромко спросила Нэн.

Я вздрогнула, отрываясь от притворного чтения, и увидела, что она внимательно за мной наблюдает.

— У тебя отлично получается скрывать свои чувства, как и всегда, — заметила она. — Вы с матерью держите лицо, пока думаете, что на вас никто не смотрит, а потом маска сползает.

Я поднялась и расправила плечи.

— Просто устала, наверное. Хотя и проспала двое суток подряд.

— Тут что-то другое. Что-то, от чего тебе грустно.

Я коснулась пальцем лотка с таблетками у её кровати.

— Хм. Понятия не имею, с чего бы мне грустить.

— Обо мне грустить не стоит. У меня была потрясающая жизнь, и я готова попрощаться. Самое сложное — оставлять других позади. Что еще тебя гложет?

— Я… — я замялась, подбирая слова, а потом выпалила: — Мне снился сон. Пока я была в коме.

Она наклонила голову, изучая меня своими острыми глазами.

— Сон, который тебя расстроил.

Я снова передернула плечами, словно пытаясь стряхнуть с себя меланхолию.

— Это был хороший сон. Странный, причудливый, но хороший. Я думала, что всё это по-настоящему, а оказалось… что нет. И мне трудно с этим смириться. Что само по себе… — я сморщила нос. — Тоже странно и причудливо.

— Что же тебе снилось?

Мои губы тронула мимолетная улыбка.

— Что я провалилась в прошлое, в тело викторианской горничной, работающей на судмедэксперта.

Её глаза блеснули.

— А вот это звучит весело. Расскажешь подробнее?

Я пожала плечом.

— Это был всего лишь сон.

— Значит, расскажешь позже?

— Конечно.

— Как насчет следующего вторника? Сядешь у моей могилы и выложишь всё как есть.

Я сердито на неё посмотрела, но она лишь улыбнулась в ответ. Да, свою любовь к макабрическим шуточкам я определенно унаследовала от Нэн. Её смерть — не та тема, на которую мне хочется шутить, но ведь речь сейчас не о моем комфорте, верно? Эти последние дни — только для неё.

— Расскажи мне сказку, Мэллори Элизабет, — произнесла она. — Сказку о том, как моя внучка провалилась сквозь время. — Она взяла шоколадную конфету из открытой коробки, а затем запила крошечную таблетку обезболивающего глотком воды. — Вот так. Я готова. Развлекай меня.

***

Я успела дойти только до смерти мужа Эннис, когда родители вернулись с ужина. На этом я остановилась. Я не против развлечь бабушку своим странным сном, но обсуждать это с родителями мне совсем не хотелось. К тому же Нэн почти заснула, и пришли медсестры, чтобы дать ей еще одну дозу обезболивающего. Мама осталась с ней, а я вернулась с папой в нашу арендованную квартиру и приняла снотворное, которое прописал врач, без него я бы ни за что не уснула.

Я вернулась в палату Нэн еще до рассвета, отправив маму завтракать с папой. У Нэн была тяжелая ночь. Конец близок, она держится молодцом, но я могу только догадываться, какую боль она терпит. Пару раз она полупроснулась, выглядела растерянной, но тут же снова провалилась в забытье. Она всё еще спала, когда папа повел меня на свой «второй завтрак», но когда я вернулась, Нэн бодрствовала и была на удивлении бодра, она что-то нажимала в своем iPad, пока мама дремала в кресле.

— Веди жену спать, Глен, — сказала она моему отцу. — Чтобы до двух часов дня я её здесь не видела. Это приказ.

Папа улыбнулся, осторожно разбудил маму и вывел её из палаты. Я заняла её место у кровати.