Глава 95

Дома приняли это известие по-разному: мама заволновалась, папа и братик скривили лица.

Я часто задавалась вопросом: почему папа не поедет в Уцик, не проведает Сачка, не сходит на могилу бабушки? Он мог бы себе вполне это позволить. И не только он, папа мог бы взять с собой всех нас, ну хотя бы маму с братиком. У него есть деньги, я в этом уверена. Хоть он прибедняется и постоянно плачется, что на работе то недодали, то задержали зарплату. Я в это нисколько не верю. Все ему додают, мало того, он еще наловчился извлекать свою выгоду. Например, папа и другие тренеры оформляют на соревнования несуществующих спортсменов и получают на них суточные и другие преимущества. Предположим, едет на соревнования двадцать спортсменов, он преувеличит, что тридцать. И на десятерых несуществующих получит выплаты, командировочные, талоны на питание и другие блага. Так поступает не только он, все тренеры.

Никому из нас не доводилось лицезреть папину сберегательную книжку, даже мельком, хотя подозреваю, их у него несколько. Он тщательно оберегает свои финансовые тайны, свои сокровища. Каждый месяц папа аккуратно пополняет свой счет. А с учетом того, что почти все расходы нашей семьи теперь на мне, по крайней мере бытовые и необходимые, он может откладывать еще больше.

Так почему же он не хочет встретиться с Сачком?

Я очень рада поездке в Уцик. И сразу же поспешила рассказать обо всем Наде, предвкушая, как она обрадуется. Но, к моему удивлению, я не услышала радости в ее голосе. Скорее наоборот, она поникла. Мне даже стало немного не по себе. Но, может быть, Надя просто устала сейчас, или у нее болит голова, — успокаивала я себя.

— Наденька, я скоро приеду к тебе! — меня распирало от радости.

— Да... это хорошо... эм, а ты надолго планируешь?

— На две недели.

— О, это так дорого, поездки, расстояния. Тебе не сложно?

— Нет, Надя, я очень рада.

— Я тоже, Линдочка, — уверяла Надя, но по ее голосу я бы этого не сказала. — Но сейчас у нас ветрено, может быть, лучше попозже?

— Надя, да какая разница? Хоть снег, хоть буря, я же еду к тебе и Лилечке.

— Да, Линдочка. Если ты из-за меня, то не надо таких трат. Мы и сами скоро собирались к вам в гости.

Тогда я пришла к выводу, что Надя переживает за мои финансы, мол, эта поездка слишком неподъёмная для меня, дорогая. Ведь до этого она признавалась, что очень скучает, хочет увидеться, чтобы я приехала к ней, и мы бы погуляли по городу, вспомнили прошлое. Она даже предлагала свою помощь в этом, правда, не сразу, а когда у неё станет получше с финансами. Она и маме это говорила, о том, что мечтает увидеть ее и всех нас.

Дядя Вагиф больше не с Надей, они расстались. Очень жаль. У того разладился бизнес, дела стали идти неважно, поэтому пришлось здорово сократить расходы. Наде это категорически не понравилось. Тем более она не могла простить дяде Вагифу его нежелания жить в Москве, когда у них была такая возможность. В итоге она призналась ему, что устала, и им лучше больше не видеться.

Папа сначала кривился, возмущался моей поездке в Уцик.

— Ты не имеешь права на это! Эгоистка несчастная. Она значит поедет, а мать? А твой брат?

— Это не я, это подарок. От Егора Александровича.

— Какого хера он такие подарки делает? Видать, ты его хорошо отблагодарила?

— Да, я ему во многом помогала. И говорила вам об этом.

— Кто этому поверит? Знаем мы, что это за подарочки. Приличным людям такие подарки не дарят. Игорь, ты слышишь? Твоей сестре вон, смотри-ка, дарят подарки, отблагодарил ее начальник. Знаем за какие заслуги. Так только подзаборных отблагодарить могут.

— Думай что хочешь, — отмахнулась от папы.

— Ты мне не указывай, что мне думать! Тварь!

И всё в таком духе. Потом, видимо, смирившись с неизбежным, он обратился ко мне более по-человечески.

— Ты увидишь там отца, сразу позвоните нам.

— Хорошо, папа.

— Расскажи потом, как он там, если он не сможет позвонить сам.

— Я расскажу.

Ведь если разобраться по существу, я еду в Уцик только ради Сачка. Почти. Еще, походить по знакомым местам, посмотреть бабушкин двор, школу, базар. Сходить на кладбище. Но главное — это Сачок. Я приложу все силы, чтобы привезти его сюда. Сначала бабушка, потом бабуля, дедуля. Никого из них больше нет. Остался только Сачок. Я даже не знаю толком, где он живёт. Но ничего, Надя знает. Она говорила, что навещала его, ходила в гости.

Егор Александрович не только купил мне билеты туда и обратно, но и предложил подвезти аэропорт. Я стала было отказываться, но он настоял.

— Линда, хорошие дела не делаются наполовину. Это невежливо, в конце концов. Это как подарить человеку скрипку без смычка. Да и время вылета вечером, твоей маме будет неудобно потом возвращаться обратно. А одной тебе тоже невесело, правда ведь?

— Правда, — вздохнула я.

Откуда только он всё знает? Мама действительно хотела ехать меня провожать в аэропорт, но вылет в девятнадцать пятьдесят шесть — это поздно. Это неудобное время, чтобы после возвращаться в Светлый. Проводив меня, мамочке придётся ехать из аэропорта на автовокзал — это другой конец города. Ждать нужного автобуса, успеть на него. Нет, я категорически была против.

— Мамуля, я одна вполне справлюсь. Так мне будет спокойнее.

— Линда, а мне? Я тоже хочу быть за тебя спокойна. Я и так переживаю, отпускаю дочку в такую даль. А ещё и мало ли чего в аэропорту случится?

— Ну что, договорились? Лады? — улыбается Егор Александрович.

— Лады, — улыбаюсь в ответ. «Если что, незаметно оставлю ему деньги на бензин», — думаю я.

Но видимо, он догадался о ходе моих рассуждений.

— Платить мне не надо.

Вот же прозорливый какой!

В назначенный день и время я спустилась вниз, к подъезду, мама тоже вышла проводить меня. Егор Александрович уже ждал меня. Он помог с вещами, у меня вышло две небольшие сумки и рюкзак. Мама плакала, просила его позаботиться обо мне, посмотреть, чтобы всё было хорошо. Егор Александрович немного успокоил её, сказав, что всё будет хорошо, он уверен в этом. И мы крепко обнялись с мамочкой на прощанье.

Мне, конечно, было неловко за маму, что она говорила такие вещи, но она переживала, она меня любит и беспокоится.

Вопреки всем моим опасениям, в дороге с Егором Александровичем я чувствовала себя превосходно, мы разговаривали, шутили, я много рассказывала об Уцике.

Вот мы уже в аэропорту, я собираюсь было выходить из машины, как Егор Александрович произнёс:

— Линда, подожди немного, у нас есть ещё время.

Странный у него был голос, тихий и взволнованный. Киваю головой в знак согласия.

— Я не знаю, как разговаривать с тобой, — смотрит на меня он.

— Разговаривать? — переспрашиваю удивлённая.

— Да, как разговаривать, о чём? Я не знаю ничего.

— Но мы же общаемся.

— Общаемся, но мне надо тебе многое сказать. А я не знаю как. — Егор Александрович потер рукой лоб. — Ты мне дорога, Линда.

Кровь моментально приливает к моим щекам!

— Ты мне нравишься, больше чем нравишься. Наверняка ты многое слышала обо мне, и от девочек в том числе. И многое из того, что ты слышала, это правда. Сам не знаю, как так получилось, но я постоянно думаю о тебе. Ты так молода, Линда. Я старше тебя на пятнадцать лет. Это много. Я знаю, что много. Но ещё я знаю, что кроме тебя мне никто не нужен.

Да уж, ситуация. Не буду кривить душой, я предполагала, очень смутно и несмело, но всё же предполагала, что да, возможно, он ко мне не равнодушен. Но работа, девочки, бумаги — это всё так плотно занимало мою жизнь, поэтому эти мысли, эти хрупкие мечты, они как бы были продолжением друг друга. Работа, он, Вера, его взгляд, снова работа. После моего дня рождения девочки стали подкалывать меня, что, мол, я нравлюсь Егору Александровичу, и мне было приятно это слышать. Я хотела, чёрт побери, нравиться ему. Но в то же время это было неопределенно, в новинку, смутно. Так близко и открыто существовать с чувствами, оставаться с ними наедине, я была не готова. Это не то что с Незнайкой, это по-взрослому. Когда нужно поддержать разговор, деликатно улыбнуться, не переходить дозволенные грани, прочерченные твоим рассудком, сердцем.

Нравился ли он мне? Да. Это точно. Но не больше. Я была ему безмерно благодарна, ведь по сути моя жизнь кардинально изменилась благодаря ему. Иногда, смотря на его руки, в моём воображении возникали непристойные мысли, но я с ними боролась. И вот сейчас мне нужно как-то реагировать на его признание. Но как? Как?

— Я тебя ошарашил? — усмехается мой начальник.

— Нет, — отвечаю я. — И да. Это неожиданно.

— Не пугайся, бедная моя девочка. Я хотел сказать об этом много раз, порывался, но не решался.

— Я не подозревала об этом.

— Знаю. Я знаю. Мне кажется, я всё о тебе знаю. Но скорее не знаю, а чувствую. Я чувствую тебя, Линда.

— Я...

— Не надо пересиливать себя. Ты скоро сядешь в самолёт и полетишь в свой город, встретишься со своим дедушкой. И не думай ни о чём сейчас. О том, что я тебе сказал. Я трус, Линда, видишь, я признался тебе в самый последний момент. Теперь ты знаешь. И это хорошо. А потом, могу ли я позвонить тебе? Я буду волноваться не меньше, чем твоя мама, за тебя. Ты же знаешь мой домашний номер, набери его, я отвечу и перезвоню тебе сразу.

— Хорошо, я позвоню вам.

— Тебе.

— Тебе.

— Я буду ждать. И звонка, и встречи с тобой. Я тебя встречу, Линда, не беспокойся ни о чём.

— Спасибо.

Мы сидим в машине, на улице приятная прохлада, на душе так спокойно и уютно, будто это происходит не со мной.

Егор Александрович притронулся к моей ладони. Я знаю, сейчас он поцелует меня.