Глава 90

Зря я недавно хвалила братика, что он, мол, не обманывает. Он наврал папе, что видел меня с каким-то мальчиком, будто бы я стояла с ним возле школы, вернее, за школой, и он трогал мою руку.

— Линда, ты опять за старое?

Что? За какое такое старое? Папа, наверняка, имеет в виду тот случай с Сашкой в Дождинке. Но, он ведь знает, что я была не виновата.

— Пап, да такого сроду не было! Игорь не мог этого видеть! — справедливо возмущаюсь я. Если скажу, что Игорь врёт, спровоцирую папу ещё больше. Поэтому пытаюсь не сильно задеть его любимчика. Но ведь это настоящее вранье! Свинство!

— Твой брат заботится о тебе, ты должна ему спасибо сказать. А насчёт твоего поведения, я уже готов махнуть на тебя рукой, неблагодарная дрянь! Если хочешь вырасти подзаборной, то это твоё дело. У меня больше нет сил воспитывать тебя! Пусть!

— Пааап, — слёзы закапали из глаз, — честное слово, клянусь моей жизнью, такого не было.

— Замолчи! Сынок, видишь, какая у тебя сестра? Прошу тебя, только об одном: не будь таким же!

Братик кажется довольным. И папа. Им приятно, когда все их страшные прогнозы насчёт меня сбываются.

Я так и знал, что ты тупая! Хоть два плюс два сложить сумеешь? Я так и знал, что ты идиотка! Что ты лгунья, что ты уродина, что ты мерзость, свинья, шлюха, негодяйка, сука, и ещё много чего.

Когда папа ругает меня, я сразу начинаю сильно переживать. Бешено стучит сердце, голова будто в тумане, и я, правда, начинаю плохо соображать. Потом мне хочется провалиться сквозь землю, исчезнуть с лица земли навеки вечные. Привычно сжимаю крепко руки и впиваюсь ногтями в ладони. Мне кажется, что так становится немного легче, когда я начинаю чувствовать физическую боль. Будто она облегчает мои обиды. Но никогда мне и в голову не придёт ответить папе на это чем-то грубым или злым. Я могу оправдываться, и то недолго и вяленько, а потом просто молчу и выслушиваю. И жду, пока папа успокоится и всё это закончится. В таком случае он может сказать что-то наподобие:

— Вот же мне мучения с этой придурошной! Уйди с моих глаз. Видеть тебя противно.

В тот момент я вздыхаю немного свободнее: ещё чуть-чуть, и я смогу оказаться наедине со своими мыслями. А там уже и успокоить себя потихонечку, подумать о чём-то другом.

Почему братик соврал про меня? Ума не приложу. Если раньше я ещё могла как-то понять его мотивы, например, он провинился сам и так хотел загладить свою вину, переложив её на другого. На другую. Или хотел выслужиться перед папой, возможно, из-за хорошего своего настроения, или, наоборот, нехорошего, чтобы поднять его. Или за поощрение, например, когда папа пьяный, тогда он мог дать ему денежек, промолвив:

— Только ты у меня, сынок, молодец, с тобой мне повезло. Вот держи, купи себе чего-нибудь.

— Спасибо, — братик крепко обнимал папу и добавлял, — а ты у меня самый лучший на свете.

Да, раньше я хоть могла предполагать братикино поведение, братикин обман, а сейчас совсем не понимаю, почему он так поступает. Просто ради удовольствия? Просто так? По привычке? Это ужасно! Если так будет продолжаться и дальше, то ничем хорошим это не закончится. Для меня.

А я, кстати, стала учиться получше. Конечно, точные науки мне сложно осилить, а вот география, история, литература — мне удалось с ними неплохо поладить.

Тася и Вадим наконец-то получили разрешение на переезд. Они просто светятся от счастья. Буквально на следующий день Вадим был у нас.

— Ах, сестрёнка, скоро твой братишка будет жить в Германии. Там, конечно, всё не так, как здесь. Хватит с меня навоза, говна, нищеты, там, знаешь, как всё хорошо. Там даже бомжи под мостом и то дорогое кофе пьют, мне знакомые рассказывали. А я здесь забыл, когда пил настоящее кофе, а не говно это разводимое.

— Бомжи? — усмехается мама. — А что хорошего пить вкусное кофе и быть бомжом?

— Ты не понимаешь! — отдёргивает её Вадим. — Там бомжи по призванию, ну, как это сказать, они просто как хиппи. А у нас бомжи по нужде, у нас все бомжи. С рождения и до смерти. Потому что, вот ты не понимаешь, но там это жизнь, а здесь выживание. Там еда — это просто еда. Там её бесплатно раздают. Бесплатно! И притом не отходы какие-нибудь там, а фрукты, мясо, соки. А здесь, чтобы такой сок купить ребёнку, надо праздника ждать! Как подарок уже хороший сок. Хороший, а не "Юпи" вонючее.

«А мне нравится Юпи», — подумалось мне. Очень удобно и вкусно, берёшь маленький пакетик и разводишь в воде. И словно сок на вкус.

— Линда, вот скажи мне, ты была когда-нибудь в Диснейленде?

— Нет, — отвечаю я, он же прекрасно знает, что нет.

— А вот у меня знакомый там года не живёт, бывший наш сосед, его дети уже два раза там были, в Диснейленде. И мой Андрюшка там тоже будет.

А я никогда, — подумалось мне, и отчего-то стало грустно. И братик никогда. Хоть я и злилась на Вадима немного за Диснейленд, понимала его. Мне тоже много раз доводилось слушать от одноклассников, как хорошо живут в Германии те, кому посчастливилось переехать туда. Когда бывшие мои знакомые приезжали уже на следующий год проведать своих родственников в Светлый, они выглядели как небожители: в красивой одежде, обуви, с модными причёсками и очень счастливыми. Увы. Я им даже завидовала, я думаю, что мы все им завидовали. Как же так, думалось мне, ведь мы победили фашистов, мы победители! А они живут во сто раз лучше нашего. Почему так? Почему немецкие организации на праздники дарят такие подарки ветеранам, что просто дух захватывает: шоколадные конфеты, рубашки в красивых упаковках, огромные пакеты с продуктами? А наши руководители дарят им только по одной гвоздичке на празднике Девятого мая? Даже не по букету. Им было бы приятно получить огромный букет красивых цветов. Они же заслужили.

Но нет, так происходило и в Дождинке, и в Светлом. Хоть, конечно, главы и чиновники говорят красивые слова в их честь, обычно похожие на прошлогодние, восхищаются ими, а потом просто дарят по гвоздичке. Однажды, правда, я видела, как им распределяли в Дождинке продуктовые наборы на праздник, такие неаппетитные: там была перловка, бутылка подсолнечного масла, две рыбные консервы, и больше не помню что. Мы даже с Ленкой относили такой набор одному ветерану. Мы и ещё два взрослых с нами. Пришли, а в квартире такой ужасный запах. Эта женщина лежит в кровати, болеет, видимо, сильно. Ей даже привстать было неудобно, хотя она старалась как могла. Её какие-то родственники, две женщины, стояли рядом, улыбались, потом благодарили нас.

— Марь Сергеевна, скажи спасибо, вон какой пакет тебе принесли.

— Спасибо, — улыбается Марь Сергеевна. — Мои хорошие.

У меня от всего происходящего остались плохие воспоминания. Мне подумалось, что лучше бы Марь Сергеевну положили в хорошую больницу, подлечили её как следует, одели бы её в красивое платье, помогли убраться в квартире, напекли пирожков. А так, чем мы ей помогли? Она даже консерву без посторонней помощи открыть не сможет. Лучше бы ей торт подарили.

И вот сейчас Вадим, сияя от радости, беспрестанно восхвалял свою будущую жизнь в Германии. Ещё немного, и мама, кажется, заплачет. Ведь ей тоже хочется, чтобы её дети ни в чём не нуждались, и побывали в Диснейленде.

Вадиму захотелось поделиться своей радостью не только с нами, он вскоре отправился прямиком на работу к папе. И уже вечером я услышала от родителей то, что предполагала.

— Рай, ни стыда у него, ни совести, тут могилы его родителей, а он вот так вот всё бросить хочет. Явился ко мне, сволочь, хвастается. На всю администрацию было слышно, как он усирается от радости.

— Ну что ж, они дождались, все бы радовались на их месте, — вздыхает мама. — И я бы радовалась, и ты.

— Хер бы я радовался, просто он тут устроиться не может, вот и радуется.

— А ты что ли можешь? Где наши деньги? Всё просрал!

— Ты чего сейчас начинаешь?

Недавно мы к своему ужасу узнали, что все папины деньги с продажи нашего дома в Уцике, которые он вложил в проценты, прогорели. То есть совсем исчезли. И у нас теперь нет этих денег. И никто нам их не вернёт. Мама, когда услышала об этом, плакала очень долго.

— Это всё твоя жадность, — обвиняла она папу. — Сколько раз тебе говорила: купи квартиру, а ты, крахобор, всё жадничал. Вот и дождался теперь.

— Что ты паникуешь? Всё же нормально, за квартиру эту платим вовремя. Потихоньку выплатим всю сумму.

— Что я паникую? Ты что, придурок совсем? На хрена мы платим? Мы могли бы купить давно своё жильё. Своё! А теперь ни жилья, ни денег.

— Дура! — орал папа. — А эта квартира, по-твоему, что, пустое место?

— Она не наша, если тебя уволят?

— Не уволят! Кто захочет в этой дыре работать?

— Ты же захотел. Мы вообще в городе могли купить жилье. Я тебе говорила, мудак.

— Да заткнешься ты в конце концов? Благодаря мне, твоему мужу, у нас есть квартира. На моей шее все сидите, ножки свесили. Тунеядцы!

— Кто тунеядцы? Это вообще-то твои дети.

— Дети, эта корова уже взрослая, могла бы пользу приносить в дом. Курица навозная.

— Какую пользу? Она учится вообще-то.

— Экономить бы научилась.

— Она и так в дырявом ходит, куда экономнее-то?

— Ну тогда попроси своего братика поганого, пусть тебе поможет, он же теперь богатый у нас, будет деньгами направо и налево сорить.

— При чем здесь он?

— При том, сколько раз он хвастал, что ему теща теперь ойро посылает. Витя, — передразнил он Вадима, — правильно говорить не евро, а ойро. Мне теща присылает когда денег, прям я ее так люблю.

— Еще бы, — усмехнулась мама.

— А когда здесь они жили, теща с тестем копейки считали, он, наверное, не любил их. А там смотри-ка, лишние деньги у них появились, ойро.

— Ну и к чему ты сейчас об этом говоришь? — спрашивает мама.

— К тому, что твой брат — ублюдок засранный. Чтобы он загнулся в своей Германии. Сука, ни копейки от него не дождешься. Сейчас и дом продаст, и машину, еще и с полными карманами денег поедет туда.

— Хорошо чужие деньги считать, когда свои просрал, — укорила его мама.

— Не твое собачье дело! Ты туда ни копейки не вложила. Это я должен переживать.

— То-то я смотрю, ты весь испереживался, на говно изошел от зависти.

— Что? Это я завидую? Кому? Твоему брату недоделанному? Ха, еще посмотрим, как он там приживется. Посмотрим еще, как он там запоет. Еще поплачет!

Но вопреки папиным ожиданиям, Вадим и не собирался плакать. Перед их отъездом мы все-таки решили собраться всем вместе и попрощаться как следует. Было жалко, что они уезжают, ведь все равно мы привыкли друг к другу, и у нас больше не оставалось других родственников. Ведь хуже тому, кто остается, сейчас это были мы.