Глава 84

Сестра Таси и родители уехали в Германию: им пришли нужные бумаги, и они уже там. Тася нервничает:

— Почему наши документы всё никак не приходят?

После смерти бабули мы стали встречаться с Вадимом и Тасей гораздо реже. А значит, и с дедулей тоже. Мама не очень одобряет мои поездки к ним, да и я тоже от них не в восторге, приезжаю ради дедули. Уже давно не оставалась ночевать у них, дедуля живёт теперь в доме Вадима. Избушка, купленная бабулей, пустует, но Вадим за ней следит.

— Тася, — спрашиваю её, когда мы остаёмся наедине, — когда вы получите документы, то как быть с дедулей?

Тася поджимает губы.

— Надеюсь, что твоя мать не оставит его на улице.

— Вы не возьмёте его с собой?

— Нет, Линда. Конечно, не возьмём. Да и кто нам это позволит? Ты же прекрасно видишь всё сама, мы как на иголках тут, самим бы получилось уехать.

Тут в кухню входит Вадим, видимо, он слышал наш разговор.

— Линда, давай начистоту, — Вадим недоволен, — я и так сколько мог содержал отца. Твоя мать тоже могла бы сделать ради него что-то, хоть что-то. И я считаю, что это справедливо: она вполне может себе позволить взять его к себе. — Чуть смягчившись, он добавил: — Тем более я буду ей каждый раз денежку подкидывать. И у него пенсия.

Я не знаю, что на это ответить. Если бы хоть что-то зависело от меня, хоть самую малость, я бы сейчас же забрала дедулю к нам. Навсегда. И бабулю бы забрала, когда она была ещё жива. Но я много раз умоляла маму взять дедулю, и она каждый раз грубо меня обрывала.

— Ну что ты молчишь? — нетерпеливо спрашивает Тася.

— Об этом надо разговаривать не со мной, а с мамой.

— Но ведь ты могла бы повлиять на свою маму, — предположила Тася.

— Я не могу

— А ты попробуй! — не унималась Тася. — Скажи ей, что тебе жалко дедулю, что он уже старенький.

— И отцу это скажи! — решил дать совет Вадим.

Хм, подумалось мне, если бы он хотел повлиять на папу, ему надо было просить об этом братика.

— Тася, я ничего не могу сказать тебе, — я начинала злиться.

— Хорошо, — смиловалась она. — Это так сразу не делается, понимаю. Но пробуй потихоньку, говори с ней об этом.

"Да пошла ты, сука!" — хотелось наорать на Таську. Но я промолчала. Надеюсь, дедуля не слышал этого разговора. Не дай бог!

Через некоторое время, когда я подумала было, что на сегодня достаточно нервотрёпок, Вадим снова обратился ко мне.

— Я знаю, твоя мать, моя сестра, обвиняет меня. Последний раз она упрекала, что, мол, я мать не навещал в больнице. Но ей-то откуда знать, что у меня полно дел! И она что, думает, кататься туда-сюда на машине мне можно бесплатно? Я приезжал к ней.

— Она тебя очень ждала, — не выдержала я. — Очень. Хоть и не говорила об этом. Она тебя оправдывала. — Мне хочется плакать.

— Знаешь, Линда, я тоже хлебнул с ней немало здесь! У неё характер не сахар. И сколько Таську она изводила.

— Она тебя любила. — Больше нас всех, — хотелось очень добавить.

— А что мне от её любви? Я тоже её любил. Все любят друг друга. Как мог помогал ей.

— Зачем ты мне это всё говоришь?

— Просто чтоб ты знала.

— Извините меня, конечно, — влезла в разговор Тася, — но я такого могу порассказать!

Тут я уже не выдержала.

— Тася! Мне всё равно, понимаешь? Всё равно, какой она была матерью, свекровью! Я знаю только то, что бабушкой она была самой лучшей. И не говори мне о ней плохого! Не хочу этого слушать!

Тася, кажется, растерялась, да и я, честно говоря, тоже. Обычно предпочитаю отмалчиваться.

— Ты права, ты права, Линда. Она была хорошей бабушкой, — голос Таси звучал неестественно тихо.

— Мне уже пора домой. Пойду попрощаюсь с ним.

«Козёл, какой же он козёл!» — думала я о Вадиме, сидя в автобусе. Неужели так трудно было приехать к бабуле? Сколько раз он был за всё время в больнице? Три раза. Всего три раза, а она пролежала в ней почти две недели. Таська навестила её один раз, и то только потому, что решила приехать в Светлый за покупками. А ведь ехать недалеко, совсем недалеко. Бензина он пожалел! Пешком бы пришёл!

Бедная бабуля, она так изменилась здесь. Совсем другой она была в Уцике, и дедуля был другим. А сейчас он похож на старика. Передвигается сгорбившись. Раньше он ходил на работу в костюме и галстуке. А сейчас ходит в старом свитере и телогрейке, пропахший навозом. Господи, что с ним будет дальше? Ведь если Вадиму скоро придёт разрешение на переезд, то куда они денут дедулю? Не могут же они оставить его на улице? И почему мамочка не возьмёт его? Я могу жить с братиком в гостиной, а он пусть живёт в моей комнате. Их землянку, где они жили с бабулей, Вадим тоже планирует продать. Да и вряд ли бы дедуля смог жить там один. Тем более зимой. Он не умеет топить печь, готовить, стирать. Всем этим занималась бабуля.

Всё же вечером я снова завела разговор с мамой о нём.

— Мам, миленькая, ну куда же он денется? Разве тебе его не жалко? Вадим сказал, будет высылать денег, у него пенсия.

— Линда, а если он заболеет? Мне хватило уже одной ведьмы, до сих пор содрогаюсь, как вспомню.

— Я буду за ним ухаживать. Я тебе обещаю, я справлюсь.

— Хм, я понимаю тебя. Мне тоже его жалко, идиота. Но ты же знаешь, папа никогда этого не допустит. Он его ненавидит. Я пробовала его убедить, ты же слышала, но он говорит, что если Вадим оставит ему их дом или машину, то он согласится. А мой брат не оставит.

— Мам, ну что же делать? — у меня на глазах слёзы.

— Линда, прекрати! — мама разозлилась. — Я понимаю Витю! Как они с нами обошлись! Как он с нами обходился!

Впрочем, я и не надеялась, что смогу её убедить.

Сегодня в школе произошёл некий инцидент. Дело в том, что у нас в школе работает одна учительница, она ведёт русский язык и литературу, но не в нашем классе. В других. У нас в школе две учительницы: Светлана Петровна, она ведёт у нас, и Мария Борисовна. Мария Борисовна Воробьёва. Она уже довольно взрослая, про таких говорят: человек старой закалки. Другие ребята рассказывали, что с ней сложно. Ну, вот, например, Юлька рассказывала (она с другого класса девчонка), что они проходили «Войну и мир», и вот эта учительница очень категорична. Например, когда на уроках заходила речь о Пьере Безухове и его симпатиях к Наполеону, Мария Борисовна прямо выходила из себя от негодования.

— Наполеон — мерзавец! Кровопийца! — громко порицала его на весь класс учительница. — Кому нравится Наполеон, тот тоже мерзавец, проклятый человек, ничтожество!

Да, Наполеон, конечно, тот ещё злодей, рассуждала потом Юлька в разговоре со мной, но ведь она чуть не прокляла на месте, чуть не задушила Митьку за его вопрос. А он только сказал, что Пьер восхищался Наполеоном, потому что тот был знаток своего военного дела.

— Какой он знаток? Выскочка! Ему просто повезло. Русские люди не могут так рассуждать! Линда, вообще-то, это всего лишь книга. А Борисовна так разошлась, что, как будто, сама лично готова Наполеона на эшафот возвести, — хихикала Юлька.

У этой учительницы есть сын, он не так давно закончил школу, непутевый, в общем, человек, как оказалось. И, как нам стало известно, его забрали в милицию: он ограбил чужую квартиру. Еще вдобавок он дебошир и пьяница. И теперь ему грозит тюрьма.

И вот сегодня, на одном из уроков, Мария Борисовна по привычке принялась отчитывать очередного ученика. Им оказался Кравчий Николай, восьмиклассник.

— Как тебе не стыдно, как ты себя ведешь? Что ты за человек такой? Каким ты вырастешь с таким поведением?

Вот он ей и ответил, смело глядя в глаза:

— Да уж не таким, как ваш сынок.

— Что? Что ты сказал? Повтори, негодяй! — учительница даже стала заикаться от негодования.

Эти подробности уже потом передавались из уст в уста ребятами по школе.

— Я сказал: прежде чем воспитывать других, воспитали бы своего собственного сына, алкаша и вора! — смело продолжал Николай.

— Я тебя... Да как ты смеешь?

— Смею. Что ж вы мне все это говорите, идите и скажите Володьке.

Ее сына зовут Володя. Конечно, все ребята попритихли, но горящие взгляды и хихиканье хорошо показывали учительнице, на чьей они стороне.

— Ты еще пожалеешь! — пообещала учительница и вышла из класса.

Она сразу же направилась в учительскую и там принялась громко кричать и сокрушаться о том, как ее унизили и оскорбили.

— И никто, — громыхал ее голос по всему коридору, — никто не заступился за меня.

Учителя, конечно, принялись дружно ее успокаивать и порицать Николая. Что было потом, я не знала, так как уроки закончились, и я пошла домой.

На следующий день Мария Борисовна не вышла на работу, а потом нам стало известно, что она уволилась, написав заявление по собственному желанию.

Мы помирились с Надей, снова созваниваемся с ней и пишем друг другу письма. Да, в общем-то, мы не ругались на самом деле. Позже она сама позвонила Вадиму и попросила рассказать все подробности о смерти бабули. Потом и мама ей звонила с почты, они долго проговорили. Поплакали.

К нам в гости приехал Вадим и сказал, что у него важный разговор. Этот разговор касался дедули. Вадим с Тасей все как следует обдумали и приняли решение, или, лучше сказать, нашли выход. У нас в Светлом есть дом престарелых, но, вообще-то, он называется психоневрологический интернат. Туда принимают пожилых людей. Нужно оформить документы и все такое. Это бесплатно, только потом они будут забирать у дедули почти всю пенсию, процентов восемьдесят, и немного оставлять на всякие нужды. Вадим сообщил, что он уже почти обо всем договорился, начал собирать справки. И как только им придет подтверждение на переезд, он отправит его туда.

— Я думаю, Рая, это самый лучший вариант для нас. Я только тебя попрошу, навещай его хоть изредка.

— Хорошо, — согласилась мама.

— Ну вот и решили.

Приезд и решение Вадима относительно интерната были неожиданными. Сразу после того, как за ним закрылась входная дверь, папа с негодованием произнес:

— Вот же выблядок помойный. Родного отца в эту богодельню сплавить хочет.

— Вить, может, все-таки подумаем? Жалко, я слышала, там плохо относятся к старикам. У соседки там мать.

— Если тебе жалко, можешь пойти вместе с ним туда. Или, если у тебя есть деньги, можешь купить ему собственное жилье. Жалко ей! — повысил голос папа. — А меня тебе не жалко? Сама же обсирала его с головы до ног, а теперь ей жалко. Может, тебе и его сынка жалко, который сейчас все деньги заберет с собой? И дом продаст, и машину, все ему мало. Он хоть предложил что-то тебе?

— Ничего, — согласилась с ним мама.

— Правильно, ничего! А то, что обещал деньги присылать, — брехня все! А отец что заслужил, пусть то и получает. Что-то моего отца тебе жалко не было, а он и дом нам отдал, и трусы последние. Не будь дурой! Он, значит, будет за границей жить, наслаждаться, а ты здесь его отцу жопу мыть? Хорошо устроился, щенок!

Немного погодя в школе я потихоньку тоже поузнавала у ребят об этом интернате. У Олеси, моей одноклассницы, работает там тетя, вроде санитаркой, но в банном отделе, как банщица. Олеська рассказала, что каждую неделю к ее тете приходят эти старики: кто сам, а кто на каталках, или кого тащат другие санитары, и она прямо из шланга их обливает, купает так. Ну, перед этим они раздеваются, конечно, потом переодеваются в чистое.

— Линда, не дай Бог туда попасть! Тетя говорит, жалко этих юродивых. Но, у них знаешь, тоже характеры противные, все капризные. Хотя есть нормальные тоже. А еще у них вот случай был: какой-то мужик привез на машине старуху, мать свою, и прямо с одним узелком в мороз оставил у ворот и тут же уехал обратно.

— И что с ней стало?

— Ну, приняли ее, оформили, куда уж деваться. Некоторые, знаешь, не хотят с бумажками возиться. А у некоторых и вовсе нет нужных бумажек. А нужно же все, как положено, сделать. А у того мужика, наверное, не было документов на нее. Или просто надоела она ему.

— А их кормят?

— Конечно, кормят, ну само собой, — улыбнулась Олеська, — просто всякой мазней-размазней.

— Как это?

— Ну, горох, перловая каша, картошка перемороженная — сама понимаешь, не в ресторане. И притом кухонные работники воруют же безбожно, поэтому кормят там так себе. С натяжкой. Неаппетитно, одним словом. Но на праздники получше: конфетки раздают, яблочки, булочки.

«Вот же Вадим сволочь, я договорился, там хорошо, там уход», — вспомнила я его слова. Его бы туда самого оформить, купать из шланга и кормить мазней-размазней. Мерзость!

Дома я не удержалась, снова завела разговор с мамой.

— Мам, там плохо, у Олеськи в интернате тётя работает, она рассказала. Там чужие же люди.

— Линда, мне его тоже жалко, но твой отец такой же, как Вадим, — гнида. Я туда устроюсь на работу, вот что я решила.

— В интернат?

— Да, неважно кем: нянечкой, полы буду мыть. И так я смогу его видеть и присматривать за ним.

Мамочка всё же переживает за дедулю, знаю. Хоть и обижается сильно на него. Если бы не папа, она взяла бы его к нам. Но она зависит от папы. Мама пробовала пару раз устроиться на работу: один раз в Дождинке, в столовую, продержалась недолго, у неё были сильные скандалы с напарницей. А второй раз уже здесь, в Светлом. Устроилась продавщицей в ларёк, проработала неделю со сменщицами, их трое там работало, а через неделю посчитали товар, а там большая недостача. Владелец ларька разделил эту недостачу на троих. Конечно, после этого мама сразу ушла оттуда. Больше отдавать недостачу надо было, чем заработала. Папа тогда был в ярости.

— Сука, сука, сука! — орал он на мамочку. — На хрена мне твоя работа! Ни копейки не буду платить, выкручивайся сама. Самостоятельности захотелось ей! Да ты же ни на что не способна.

Папа и правда не заплатил мамину недостачу, мама занимала у бабули денег, отдала половину, а остальное попросила отдать попозже. Владелец ларька простил ей остальное, сказал: «Хорошо, не надо платить». Не так чтобы там много вышло, но всё же ощутимо. Притом мамочка же ничего не брала. Я думаю, что это те её напарницы взяли вдвоём или одна из них.

Теперь же мама хочет устроиться в интернат. Даже не знаю, как к этому относиться. Мне кажется, мама сама ещё не приняла окончательного решения на этот счёт.