Глава 75

Всё вернулось на круги своя. Как будто Сашки и не было вовсе, и Лёхи, и Кольки. Родители больше не касались этой темы, а я была этому только рада.

В Дождинке скоро должна была пройти ежегодная ярмарка, на неё съезжались и другие сёла, и райцентры. Будут машины с разнообразными товарами: семенами, мёдом, ягодами, разными засушенными травами, а ещё вещи, одежда и обувь. Вдобавок и бесплатное угощение — травяной чай и пряники. А если захочешь чего-то другого попробовать, пожалуйста: Ленка сказала, что будет и выпечка, и пирожки, и всякое разное другое. Только за деньги.

Всё это мероприятие, гулянье, станет происходить на стадионе. Там натянут навесы, туда же будут съезжаться прибывшие машины и гости. Очень интересно побывать на ней.

В назначенный день мы отправились на ярмарку с мамой и братиком. Папа должен был быть уже там, он помогал в организации. Стадион было не узнать. Вокруг всё пестрело прилавками и товаром. Много людей прохаживались по стадиону, облепляли прилавки, поедали купленные здесь же пирожки или бесплатные пряники. На ярмарке заметила почти всех своих одноклассников и учителей. Мы с мамочкой понакупили много всего, так много, что пришлось возвращаться домой, чтобы оставить наши покупки и обратно на ярмарку.

Затем мы разделились: мама пошла к своим знакомым, братик — к своим друзьям, а я — к одноклассникам. Вернее, к Ленке и Машке Рябинкиной. С ними мы побродили какое-то время по стадиону, поглазели на товары, и тут к нам неожиданно подошла Валентина Викторовна.

— Ой, девочки, мои хорошие, хорошо, что вы здесь. Нужна ваша помощь. Ты, Мария, пойдём со мной, поможешь мне в клубе, там надо подправить кое-что, а вы, девочки, бегите в школу, возьмите в классе, у меня в третьем ящике, булавки, хватайте их и скорее тащите их к нам с Машкой в клуб. Поможете?

— Конечно! Уже бежим! — ответила за нас двоих Ленка. — Линда, пойдём!

Мы отправились выполнять поручение Валентины Викторовны. Благополучно добравшись до школы, открыли дверь и тут же столкнулись нос к носу с Сергеем Анатольевичем.

— Привет, девчонки, а вы тут какими судьбами? Если вы не в курсе, там ярмарка, — улыбнулся он.

— Валентина Викторовна попросила принести ей кое-что.

— Ох же вы, помощницы наши! — кажется, Сергей Анатольевич был чуточку пьян. — А то я смотрю, все на ярмарке, тоже прогуляюсь, проветрюсь немного.

Мы с Ленкой без труда отыскали булавки и уже было направились в обратный путь. Но в коридоре нас ждал Сашка.

— Здрасьте! — сказала ему Ленка. — А ты что тут ошиваешься?

— Дело есть.

— Какое?

— Не по твою душу. По её, — Сашка кивнул в мою сторону.

Ленка посмотрела на меня внимательным взглядом. Я незаметно покачала головой из стороны в сторону и, наверное, покраснела и от злости, и от стыда, как перезревший помидор.

— Некогда нам! Валентина Викторовна ждёт. — Грубо пробурчала Ленка.

— Подождёт, — сказал Сашка. — Линда, нельзя же быть такой бессердечной, — он посмотрел на меня взглядом побитой собаки. — Ты можешь просто поговорить со мной одну минуту? Я скучал без тебя.

— Не может она, — сказала Ленка.

— Тебя не спрашивают.

— Тебя тоже!

— Линда, одну минуту! У тебя что, совсем сердца нет?

— Не твоё дело! — ответила за меня Ленка.

Сашка хотел было что-то сказать, но передумал. Облокотился о стену и медленно произнёс:

— Ну ладно, идите.

— Ой, тебя прямо забыли спросить! — фыркнула Ленка.

После, она решила сразу удовлетворить своё любопытство и не стала надолго оставлять его в неведение. Лишь мы вышли на улицу, она спросила:

— Мозги тебе делает?

— Да.

— Давно?

Я неопределённо пожала плечами.

— Месяца три.

— Козёл! Он же вроде с Оксанкой притирается?

— Да, с ней.

— Так давай ей скажем.

— Нет, что ты, не хочу её расстраивать.

— А себя? Скажем ей, она его как следует вздует, и он заткнётся. Отстанет от тебя. Нечисть!

Вообще-то, это идея. А еще лучше пожаловаться Лехе: он проломит ему башку, как и обещал, и проблема будет решена раз и навсегда. Но вот вопрос: а кто тогда вздует Леху?

— Но Оксанка на меня озлобится, а я не хочу, — возразила я.

Тем более Оксанкин папа мне очень помог, я, можно сказать, у него в долгу.

— Ну и пусть озлобится, подумаешь! Сегодня озлобится, завтра помирится. Зато этот козел приструнится. Да и чего она должна озлобиться? Это же он к тебе пристает, а не ты.

— Не знаю, надо подумать.

— А чего думать? Хочешь, я сама ей скажу.

— И что?

— Скажу как есть: твой парень пристает к Линде. Она уже совсем от него намучалась. Сделай что-нибудь с ним.

— И что она сделает?

— Нууу, кастрирует, например. — Мы с Ленкой громко засмеялись. — А что такого? Вжик — и нет больше козла.

Тем временем добрались до клуба.

Уже вечером дома мы с мамой и братиком обсуждали сегодняшний день, рассматривали еще раз наши покупки и строили планы на лето. Вернулся папа, сильно пьяный, он что-то бубнил себе под нос.

— Витя, ирод проклятый, ты опять напился? Хоть раз можешь прийти нормальным?

— А я, по-твоему, какой?

— Говеный... А что это у тебя на рубашке? — спросила его мамочка. — А ну-ка, иди сюда. Ах ты, сучара! Это что, помада? Линда, посмотри, это у него помада! — мамин голос задрожал от волнения.

Взглянув на папин воротник, согласилась с мамой: это действительно была правда, к сожалению.

Мама дала папе пощечину. В ответ папа оттолкнул ее к стене. Я сразу же вскочила со стула и встала между ними.

— Паскуда! Опять взялся за свои старые делишки? Кто она? Кто?

— Конь в пальто! — грубо ответил папа и пошел в спальню.

Мама села на стул и громко заплакала.

— Мам, может, это просто так, нечаянно кто-то...

— Я что, дура, по-твоему?

— Нет, я не то хотела сказать.

Из спальни послышался папин храп. Хорошо хоть, что он успел дойти до кровати.

— Я его прибью, Линда.

— Мам, сейчас бесполезно с ним разговаривать, ты же знаешь. Давай просто ляжем спать, а завтра ты его обо всем спросишь.

Мне не хотелось, чтобы мамочка разбудила папу и устроила скандал. Он ее толкнул и мог поступить так снова. Сейчас он ничего не соображает.

— Он снова за свое, Линда! — сокрушалась мамочка.

— Линда, — признался братик мне перед сном, — я его ненавижу!

Я тоже, — подумала про себя.

Очень долго не могла уснуть в эту ночь. Мама легла спать с братиком. И это хорошо, иначе бы я не смогла спать вообще, переживая за нее. Тик-так, часы на полке напоминали, что время не остановилось и ночь не продлится вечно, а значит, надо попытаться хоть немного покемарить.

Следующее утро началось кошмарно. Родители ругались, мама пыталась выпытать у папы, откуда на его рубашке след от губной помады.

— Кто эта проститутка?

— Нет никакой проститутки. Ты больная, Рая. Я не знаю, откуда эта помада. Мы вчера много работали, вечером все убирали, таскали настилы, тряпки разные, коробки. Может быть, кто-то нечаянно задел меня.

— Кто?! Кто тебя нечаянно задел?!

— Да откуда я знаю, ты слышишь, что я тебе говорю?

— Не ври мне, сволочь!

— Ты сама сволочь! Пошла ты вообще в жопу! Я жрать хочу!

— Обойдешься!

— Я так и знал! Хреновая ты хозяйка, была хреновая и осталась хреновая.

— Заткнись!

— Хреновая! Хреновая! — папа вел себя как настоящий придурок!

Мама топнула ногой.

— Я тебя прибью!

— Не хрена.

— Заткнись, иначе!

— Что, что иначе? Ты мне и так всю жизнь сломала, что тебе еще надо? Что иначе? Пойдешь в туалет и пернешь там от злости?

Вот же кретин! — подумала я. — Урод!

Мама заплакала.

— Ага, ага, теперь она плачет, пожалейте ее, бедненькую. Жрать давай!

— Пошел ты... Пусть тебя другие кормят, твои шельмы.

— И покормят, не переживай, еще как покормят. Вкусно покормят, они, в отличие от тебя, готовить умеют.

— Сука! Подонок! — сквозь слезы обозвала его мама.

Братик вышел из комнаты весь заплаканный и заорал на папу:

— Изобью тебя!

— А ты куда прёшь, недоносок маленький? Марш в свою комнату!

Братик замахнулся на папу, но не ударил. Тогда папа схватил его за руку и приподнял.

— Москву видишь? А, сынок, видишь сверху Москву?

— Отпусти! — плакал братик.

Кретин! Подхожу к папе, тихо, но внятно говорю ему:

— Немедленно поставь его на пол!

Папа зло посмотрел на меня но всё-таки отпустил.

— Ты будешь мне указывать, что делать?

— Веди себя нормально, как человек.

Папе очень не понравилось моё поведение. Ему всегда это не нравилось. Явная злость отражалась на его лице, в глазах.

— Сука! — прошипел он.

— Хорошо, я сука.

Прошла в комнату братика. Там я принялась успокаивать его и маму. Налила им чаю, развернула конфету и протянула братику.

— Ешь, мой герой.

Братик обнял меня.

— Я его ненавижу, Линда.

— Всё будет хорошо, — погладила его по голове.

Мама немного успокоилась и теперь сидела, укутавшись в одеяло, на кровати братика.

— Мам, он ещё не отрезвел. Он ещё пьяный, понимаешь?

Мама кивнула в ответ.

— Не обращай внимания.

— Линда, у него другая женщина. Я чувствую.

— Мам, не надо думать об этом. Это не так.

— Так. Так, Линда.

Я понимаю, что мамочке очень хотелось обсудить эту тему, её подозрения, но я не могла. Сейчас не могла. Когда папа посмотрел на меня сегодня, там, на кухне, силы будто покинули меня. Я не знаю, как это произошло. Может, я просто перенервничала. Но сейчас мне хотелось побыть немного в тишине и ни о чём не думать. Но ни о чём не думать у меня не получалось. Я догадывалась, чья это может быть помада.

Эта помада может быть Анны Александровны, нашей географички. Несколько раз, забегая папе в спортзал по поручению мамочки, она просила то передать ему перекус, то попросить что-то купить после работы. Я обнаруживала в его предбаннике, я так называю маленький кабинетик возле раздевалок, нашу учительницу по географии. Она то стояла перед ним, то могла сидеть на стуле напротив. Сразу же в такие моменты перед глазами возникал образ Татьяны Григорьевны. Не хотелось бы, чтобы и здесь началась та же история.

Несмотря ни на что, я всё-таки стойко продолжала верить в то, что папа не изменяет маме. Ведь мамочка так и не уличила его в этом на сто процентов.

А ещё я заметила, что когда наступает очередь Анны Александровны дежурить на дискотеках по субботам, она появляется перед нами во всей своей немыслимой красе: с витиевато уложенной причёской, кокетливым шарфиком, в нарядном платье. Я бы сказала, настолько нарядном, что можно сразу в нём отправляться в оперу или филармонию. Хотя, в сельскую оперу или в сельскую филармонию. Такое понятие, как гармоничное сочетание цветов, неведомо нашей учительнице по географии. Всё же одежда и цвета должны дружить между собой, хотя бы уживаться, а на Анне Александровне они вмиг становятся злейшими врагами.

Итак, могла ли эта помада принадлежать Анне Александровне? Вполне. Она женщина ветреная. Наверное. И она много раз хвалила при всех папу. Даже восхищалась им, его присутствием здесь, в школе и Дождинке. Несомненно, это очень льстило папе. А кому бы не польстило? Всем приятно, когда о них хорошо отзываются.

Да, много разговоров и подозрений по этому поводу. Но из всех возможных ответов, вернее, предположений, я выберу тот, что ближе к концу. Например, взять к примеру эту помаду. Я предположу, что, возможно, какая-нибудь женщина нечаянно испачкала папину рубашку, ведь действительно работы на ярмарке было много. Может быть, когда они потом отмечали всем коллективом окончание ярмарки, папа сидел рядом с какой-то женщиной, и она решила подкрасить губы. И нечаянно её кто-то толкнул. А мама, наоборот, из всех возможных предположений выбирает те, что находятся в самом начале: "Он изменил! Его приворожили! Он кобель! Я так и знала! Он давно мне изменяет!" И всё в таком духе.

Хм, вот о чём мне сейчас подумалось: если мама выбирает то, что в начале, я — те версии, что ближе к концу, а что же тогда посередине в этом случае? То, что папа изменил маме нечаянно? Или со скуки? Или у него не оставалось другого выхода? Хм, и ещё раз хм.

Мамочка, конечно же, не оставит это всё просто так. Я думаю, что она действительно предполагала такое развитие, ведь она же сама мне рассказала про тётю Таню, например, с её массажем. Просто мамочка ещё не совсем освоилась на новом месте, не обзавелась подругами, знакомыми. С самого начала, а сейчас постепенно наверстывает.

Вот взять хотя бы тётю Клаву. Последнее время она частый гость в нашем доме, вернее, избе. У тёти Клавы есть дочка, Валя, десяти лет от роду. Ещё муж, дядя Игорь, человек, по словам его жены, пропащий, пьяница и идиот. Действительно, я его не видела трезвым ни разу. Или, может быть, мне так кажется? Дядя Игорь очень тихий человек, словно призрак. Слова не скажет, упрёка не выскажет, все его чаяния сводятся к одному — опохмелиться. Как можно быстрее и тише. Призрак-пьяница.

А вот Валентина, девочка довольно шустрая, хотя сразу этого не понять. Всё-таки гены папы-призрака сделали своё дело. Но Валентина решила использовать их себе во благо. Когда она у нас в гостях, то тихонечко подходит к моему шкафчику, берёт в руки, ну, например, моего плюшевого мишку, или книгу, или, да что угодно, карандаши, серёжки. И говорит тихим голосочком невинной овечки, мирно пасущейся на лужочке: "Какая красивая (или красивый)..." — глубокий вздох, — "Ах, как бы я хотела иметь такое же! Я бы тогда была такой счастливой! Но у меня нету такого." Сейчас-то я молчу, не сосчитать уже, сколько моих разных мелочей (всё-таки мишку ей не видать!) уже перекочевало в ненасытные ручонки Валентины. А ей всё мало! Потом она обрадованная бежала к своей маме и, счастливая до невозможности, заявляла: "Мама, мама, смотри, что мне Линда подарила! Она такая добрая!" И все присутствующие дружно вздыхали от умиления: "Ах!" Но потом-то я отрезала свои длинные ослиные уши и убрала их до лучших времён в шкаф. Поэтому, когда сейчас Валентина снова продолжает свои настырные попытки пополнить своё благосостояние за мой счёт, я сопротивляюсь и абстрагируюсь от неё. И её елейных словечек. Хватит, лавочка прикрылась!

Это то, что касается Валентины, а вот если нужно было описать её маму, я бы сказала, что поговорка "Любопытной Варваре на базаре нос оторвали" — именно про неё. Может быть, в прошлой жизни она и была этой самой Варварой. Поэтому-то она и пришлась по вкусу моей мамочке. Ведь тётя Клава — это просто кладезь всех местных сплетен и пересудов.

Когда она здоровается с вами при встрече и говорит "Здравствуй", происходит вот что: пока она произносит начало слова "здрав...", её глазки тут же отделяются от лица и начинают метаться по вас с ног до головы, не пропуская ни одной мелочи, затем"...ствуй", и глазки возвращаются снова на лицо тёти Клавы. И уже при следующем вопросе: «Как ты?» — она может вздохнуть спокойно, потому что досконально изучила вас целиком и полностью, будто под микроскопом.

Тётя Алла и тётя Оля теперь тоже нередкие наши гости. Мама не очень любит наносить им визиты, даже из вежливости, поэтому они в основном околачиваются, вернее, находятся у нас.

Всё-таки интересно слушать сплетни и рассказы тёти Клавы. Слушая их, ты как будто видишь своих одноклассников, знакомых с другой стороны.

Зная мамин характер, нисколько не сомневалась, что в скором времени мой папа станет одной из главных тем их обсуждения. Так и случилось. Все они сходились в одном непреложном: моего папу приворожили. И если раньше я думала, что методы моей мамы, спровоцированные ревностью, в Уцике были ужасные (мне нередко бывало стыдно за них, один поход в ресторан чего стоит! Или домой к Татьяне Григорьевне!), то здесь я поняла: такое часто в порядке вещей. А некоторые ревнивые женщины могли запросто вцепиться на улице в волосы своей соперницы, мнимой или настоящей. Или прийти к ней домой и наорать на неё при всём честном народе. Может, и не при всём, но при тех, кто будет находиться поблизости. Хотя, может, и в Уцике так тоже было: людей-то много проживает на свете, и характеры у всех разные. Просто здесь я стала часто сталкиваться с таким и поэтому нередко размышляла по этому поводу.

По мнению тёти Клавы, помада на рубашке моего папы могла оказаться только одним способом. Какая-нибудь мразь-злодейка совратила его в угоду своей прихоти и бесстыдства. Версий, кто это может быть, выдвигалось множество, в том числе и Анна Александровна.

— Послушай меня, Раечка, вот кто-кто, а она на это способна за милую душу, — притом так тётя Клава говорила про многих женщин. Про всех. — Но ты не волнуйся, узнаем!

Меня волновало, а что будет дальше? Допустим, как бы ни хотелось в это верить, но допустим, что станет известно имя этой засранки, и что тогда? Что тогда предпримет моя мама? Да ещё так горячо поддерживаемая тётей Клавой.

Из разговора с Надей мы узнали новости про Сачока с Марией, правда запоздалые. Мол, на те деньги, что дал ему папа от продажи дома, они купили спортивные костюмы и некоторые вещи родственникам Марии, её племянникам. А остальные, если что осталось, пропили. Папа, когда узнал об этом, очень разозлился.

— Это что же, этой твари мои деньги достались? Её козлам-родственникам! Они там шикуют на них.

— Не волнуйся, не шикуют, — отдернула его мама, — на те деньги сильно не пошикуешь. Ты же крахобор у нас.

— Замолчи, какие никакие, а это всё же деньги.

— Вот именно, никакие. Ты что, хочешь, чтоб мы вообще без квартиры остались? — мама вновь затронула больную тему нашего семейства.

— Рая, я же тебе сказал уже. Пока они в банке лежат, пусть лежат.

У бабули дела в Осмаке тоже неважнецкие. Она не может найти с Тасей общего языка. Вадим хоть и старается не пить, и даже не пьёт по нескольку дней, всё равно в итоге не выдерживает и срывается.

Суббота. Сегодня мы с Оксанкой пойдём на дискотеку. В прошлый раз я не была, пропустила. Честно говоря, не хотелось, ничего такого, просто не было настроения.

Оксанка попросила меня зайти за ней чуть пораньше: приезжали её родственники из города, привезли ей подарков, вот она и хотела их мне продемонстрировать, похвастаться. Тётя подарила ей два пластмассовых ободка — розовый и серый, тёплую юбку, шерстяную, коричневую, и две рубашки. Одна белая, другая светло-розовая, с мелко вышитыми цветочками на воротнике.

Вдоволь налюбовавшись Оксанкиными обновками, мы собрались двинуться в школу. Но тут Оксанка сказала:

— Линдочка, подожди пару минуточек. Сегодня у Сашкиного друга, Коляна, день рождение, мы потом пойдём прогуляемся все вместе, надо же поздравить именинника. Подожди, я сейчас.

Оксанка мышью шмыгнула на кухню и налила из чайника в ковшик горячей воды, потом, разбавив холодной, достала из-под умывальника ведро.

— Сейчас подмоюсь маленько и пойдём.

Уф, неловко, конечно. Но делать нечего: стою в Оксанкиной комнате, смотрю в окно.

— Я сейчас, Линда.

— Не торопись… я подожду.

На дискотеке я больше общалась с Ленкой, чем танцевала. Мы в классе демонстрировали друг другу модельную походку — вот взбрело же нам такое в голову! Потом играли в «виселицу», рисуя её на доске. Потом Ленка рассказала мне, что видела ночью домового: он её душил.

— Представляешь, Линда, прямо горло сжимает. Сел на меня сверху и душит. Домовой. Я сразу спросила его: к добру или худу? Он мне ответил: к добру. Это хорошо.

— Ты его видела?

— Да, много раз уже.

— И какой он?

— Маленький такой, лохматый весь и в лаптях.

— В лаптях? — то ли удивилась, то ли умилилась я, хотя это надо было сделать раньше.

— Да, это его обувка. Домовые они всегда в лаптях, — деловито объясняла мне Ленка. — Я обрадовалась: раз ответил к добру, значит, будет что-то хорошее скоро.

— Рада за тебя, — улыбаюсь Ленке.

Танцевать по-прежнему не хотелось. Почему? Не знаю, скучно как-то всё. Мальчики именно сейчас, в последнее время, мне почему-то кажутся примитивными, что ли. Какими-то неотесанными. Многие приходят на дискотеку в телогрейках, грязных куртках каких-то некрасивых. Я поделилась своими мыслями с Ленкой.

— Ох, Линда, они же все деревенщины. Чего от них ждать? — тяжело вздохнула Ленка. — Хотя некоторым нравятся.

— Ты про Полину?

— Да, — кивает головой одноклассница.

Полинка — это новая пассия Моха, вернее, Генки Самохина, младше нас на один год.

— Уже третью дискотеку с ней яшкается, зажимает её в медляках, тискает на первом этаже. А этой дурочке только в радость: почувствовала себя лебёдушкой ненаглядной. Кикимора болотная!

— Я думаю, это несерьёзно.

— Думаешь? — с надеждой в голосе спрашивает Ленка.

— Да, после Нового года он же со Светкой вроде мутил. И что? Всё, любви как не бывало.

— Хорошо бы.

— Вот увидишь, — утешаю её.

Сегодня, как ни странно, на дискотеке не было Сашки, Оксанкиного ухажёра, и его дружков тоже. Сначала Оксанка забеспокоилась, потом сказала, они, наверное, отмечают, подойдут попозже. Но уже и дискотека подходила к концу, а его всё не было. Меня-то только обрадовал этот факт, а Оксанка сначала расстроилась, потом разозлилась, а потом и вовсе куда-то исчезла. Мы возвращались домой втроём, с Ленкой и Толиком Уткиным, правда, наша прогулка оказалась очень недолгой, поэтому мы решили посидеть немного возле нашего медпункта, на деревянном крылечке. Он как раз находится посредине между моим домом и школой. Просто мы так увлеклись разговорами про домовых, что решили немного поболтать на свежем воздухе.

К моему удивлению, Толик отнёсся к Ленкиному рассказу со всей серьёзностью и даже добавил потом:

— Я тоже его видел, но у меня он босиком был.

— О, домовой босиком — жди беды! — округлила глаза Ленка.

— Точно, так и было, дядя умер потом, замёрз по пьянке... А ты, Линда, видела домового когда-нибудь?

— Нет, — отвечаю, — но мы с Лидкой и во дворе с девчонками духов вызывали.

— И как?

— Ну, не знаю, вроде тарелка шевелилась.

Пощекотав себе нервишки ещё некоторое время этими разговорами, мы наконец-то расходимся по домам. Прибавляю шаг, кажется, за мной какая-то тень. Ой, мамочки! «Чур не меня, а соседского коня», — шепчу несколько раз.

— Мам, я дома, — говорю, распахивая дверь в кухню.

Уф, слава Богу!